Дорогой Михаил Михайлович.

Еще раз сердечно Вас благодарю за оказанную мне услугу и прошу извинить, что отнял у Вас немало времени. Разумеется, я прямо отвечаю профессору Мосли, что с радостью принимаю его предложение – уплатить мне за рукописи восемьсот долларов. Как и Вас, я очень его благодарю за столь лестные, слишком лестные слова обо мне в письме к Вам, – Вы привели большие выдержки. Значит, все в порядке, дело сделано.

Книгу «Нового журнала» я на этот раз получил почему-то с опозданием. Она очень интересна. Как всегда, на редкость блистателен Набоков[1283]. «Балласта» в книге нет никакого, – разве только ответ покойного Вышеславцева[1284], но Вы, верно, не могли его не поместить ввиду его страшной болезни[1285].

Очень хороша Ваша статья[1286]. Мне всегда чрезвычайно нравились и Ваш диалектический талант, и Ваша, столь редкая у нас, манера спокойной, вежливой и справедливой полемики. На этот раз я согласен почти с каждым Вашим словом, кроме, быть может, первых строк, – на мой взгляд, все же уж слишком оптимистических.

Не для одного меня всегда было загадкой, как Вы находите время для всех Ваших работ, часто и неблагодарных. Вы согласились и редактировать книгу Павла Николаевича <Милюкова>. Между тем, помимо большого труда, она, конечно, может быть Вам и неприятна из‑за страниц о 1917-ом годе. Уточняю: в книге, верно, немало очень резких отзывов: в частности, об Александре Федоровиче. Конечно, всякий поймет, и Вы, я думаю, об этом скажете в предисловии, что Вы не отвечаете за все суждения книги и вообще за нее не отвечаете. А все же горечь, вероятно, у А. Ф. будет. Отдаю ему должное, он отходчив и долго сердиться не будет, – если вообще будет сердиться; да и главное П.<авел> Н.<иколаевич> давно сказал.

Я сегодня отослал Р.<оману> Б.<орисовичу> Гулю второй отрывок «Бреда» (спасибо за добрые слова). Продержал гранки у себя всего один день. Превосходный у Вас набор – в сто раз лучше, чем в «Новом русском слове». Все же несколько неприятных опечаток есть, и пропущены совершенно необходимые две строки точек на местах глав, которых мы не печатаем. Я уверен, что Р.<оман> Б.<орисович> все исправит и просмотрит. Как приняла публика начало повести, я не знаю. В полном виде эта повесть, очевидно, не выйдет: по закрытии Чеховского издательства у меня больше ни одного издательства (русского, конечно) не останется. Правые писатели тут в гораздо более выгодном положении: у них есть и гукасовское[1287], и солидаристские[1288], и еще какие-то. Не выйдет, наверное, отдельным изданием по-русски и «Повесть о смерти», давно запроданная Даттону – Вы, конечно, знаете, что Н.<иколай> Р.<оманович> Вреден от него ушел к Лит<т>л, Браун. Он, кстати, по своей инициативе и на свой риск перевел «Ульмскую ночь», но устроил ли ее издание, – все еще не знаю[1289].

Обратную визу в Соединенные Штаты нам продлили до сентября. Скоро начнем обдумывать мучительный вопрос, возвращаться ли нам в Америку. Думаю, что вернемся. Однако у меня и там никакой работы нет. Приедете ли Вы в 1955 году в Европу? Заглянете ли в Ниццу? Я послезавтра уезжаю на месяц в Париж, остановлюсь у моей сестры (2, Rue Charles Marie Widor, Paris 16). Т. М. не хочет со мной ехать по разным причинам. Квартиру там достать невозможно, т.<о> е.<сть> возможно только богатым людям, да и не стоит искать ее, пока мы не решили вопроса о возвращении в Америку. От нашей нью-йоркской квартиры мы отказались еще в прошлом году.

Искренно надеемся, что у Вас и Татьяны Николаевны все благополучнее и веселее, чем у нас. Шлем Вам обоим самый сердечный привет и лучшие наши пожелания.

Машинопись. Подлинник. BAR. Karpovich. 1952–1957.