Дорогой Марк Александрович, чувствую себя очень перед Вами виноватым, но рассчитываю на Вашу дружескую снисходительность. Ничего нового в моем положении нет, но, как и раньше, я как-то не умею справляться вовремя с разнообразными текущими делами и потому нахожусь в перманентном кризисе – недоконченных дел, невыполненных обязательств и неотвеченных писем (я уже не говорю о ненаписанных статьях и книгах!). Меня это, признаться, очень тяготит, и потому я все больше и больше мечтаю о приближающемся сроке моей университетской отставки (кроме текущего академического года мне остался еще один). Если смогу, постараюсь отделаться от своих административных обязанностей по славянскому отделению в Harvard’е уже в конце текущего академического года.
Большое Вам спасибо за первую часть «Бреда». Я ее еще не успел прочесть, т.<ак> к.<ак> Гуль ее только что получил. Предвкушаю удовольствие от этого чтения и, как только прочту, напишу Вам о своих впечатлениях. Пока же хочу написать о «деловой стороне». Мне очень неловко поднимать этот вопрос после того, как я просил Вас прислать рукопись для июньской книги. Но с тех пор появились два новых обстоятельства, о которых я и хочу Вам со всей откровенностью написать. Во-первых, выяснилось, что книга Б.<ориса> К.<онстантиновича> Зайцева о Чехове[1251] выйдет в июле, т.<о> е.<сть> в месяц 50ой годовщины со дня смерти Чехова. В выходящей на днях книге «Нов. Журнала» мы печатаем две главы из этой книги. Но Б.<орис> К.<онстантинович> очень просит нас поместить еще 2–3 главы в июньской книжке, т.<о> е.<сть> до выхода книги, и мне было бы очень трудно отказать ему в этой просьбе. Одновременно В.<ладимир> В.<ладимирович> Набоков прислал мне 3 главы русского текста его воспоминаний, который он тоже готовит для Чеховского из<дательст>ва[1252], с просьбой напечатать их поскорее, т.<ак> к.<ак> и он заинтересован в том, чтобы поместить возможно больше отрывков из воспоминаний в журнале, прежде чем книга выйдет в Чеховском издательстве. Отказать ему в этой просьбе тоже очень не хотелось бы – особенно потому, что хотелось бы поощрить его в этом возвращении в русскую литературу. Вот перед нами и встает вопрос, как быть. Если взять и Зайцева, и Набокова, то в июньской книге мы могли бы напечатать сравнительно небольшую часть «Бреда». В сентябрьской же книге у нас будет больше места, т.<ак> к.<ак>, даже если Набоков даст еще главы, Зайцев уже отпадет. – С другой стороны, меня смущает то обстоятельство, что, по моим сведениям, Чеховское из<дательст>во собирается издавать какую-то Вашу новую книгу. Если это так и если книга эта тот же «Бред», то, конечно, положение радикально меняется, т.<ак> к.<ак> мне очень хотелось бы поместить у нас Вашу повесть целиком. Будьте так добры разъяснить мне положение вещей с Чеховским издательством (не удивляйтесь! Несмотря на мое участие в Advisory Committee[1253], к<ото>рый собирается раза 2–3 в год, я очень часто узнаю об их планах стороной и с большим опозданием) и написать мне о том, предпочли бы Вы начать Вашу повесть в июньской книге, скажем, половиной первой части или в сентябрьской книге – первой частью целиком. Правда, мы предпочитаем не печатать больше 50 стр.<аниц> одного беллетристического произведения в каждой книге, но для <Вас> в этом случае мы, конечно, сделали бы исключение. Еще раз прошу Вас извинить меня за то, что я вообще поднимаю этот вопрос, но, как Вы видите, я вынужден сделать это ввиду новых и мною непредвиденных обстоятельств. Журнал обеспечен не только до конца этого года, но думаю, что и на будущий год – или, во всяком случае, на всю будущую зиму. Если следующие части «Бреда» короче первой, то мы сможем напечатать всю повесть в трех книгах, т.<о> е.<сть> кончая мартом 1955 г.<ода>. (Сентябрь – декабрь – март.) Во всяком случае, первую часть мы теперь же сдадим в набор, не дожидаясь Вашего ответа.
Вы, вероятно, уже знаете, что после периода больших волнений выяснилось, что Чеховское из<дательст>во будет существовать, во всяком случае, еще два года, начиная с осени 1954 г.<ода>. (К журналу это, к сожалению, не относится – как мы будем существовать после прекращения фордовской субсидии, для меня пока неясно.) Сколько новых книг они смогут напечатать, для меня пока неясно. Всего они могут выпустить за эти два дополнительных года 72 книги. Но, во-первых, у них есть уже некоторый запас ранее принятых и пока еще не изданных книг. Во-вторых, у них тенденция увеличить число переводов, гл.<авным> образом американских книг. Вероятно, им это нужно по дипломатическим соображениям («приобщение новых русских эмигрантов к американской культуре» – выигрышный аргумент в переговорах с Фордовским фондом!), но я все-таки надеюсь, что не будет слишком много переводов, т.<ак> к.<ак> каждая переводная книга вытеснит возможную книгу русского автора. В-третьих, кому-то пришла, на мой взгляд, несчастная мысль перепечатывать «забытые» произведения русских «классиков», и причем такие, которые в Советской России переиздавать не станут ввиду их «идеологической несозвучности». На первых порах намечен к изданию следующий странный ассортимент: «Русские ночи» Одоевского[1254], повести Константина Леонтьева[1255], «Огнем и мечом» Мордовцева[1256] (!), «Смена» Эртеля[1257] и «Три разговора» Вл.<адимира> Соловьева[1258]. Должен сказать, что этот выбор (кажется, сделанный В.<ерой> А.<лександровной> <Александровой>) вызывает во мне полное недоумение.
С вашим архивом все обстоит благополучно. Недавно я имел о нем разговор с Мозли и еще раз подтвердил ему свое мнение о ценности Ваших материалов. Он мне сказал, что считает дело окончательно решенным и все вопросы выясненными и что ему официального письменного доклада от меня не нужно.
«Ульмскую ночь» я прочел с огромным интересом и с большим наслаждением. По-моему, это одна из лучших Ваших книг. Должен признаться, что в данном случае я судья пристрастный, так как то, что Вы в ней говорите, отвечает собственному моему умонастроению и эмоциональному ощущению. Поэтому мне было особенно приятно найти в Вашей книге блестящее подтверждение многих моих собственных мыслей, которые я только «нащупывал» и которым я, конечно, не мог бы дать такого законченного и совершенного выражения. Чувствую также, что книга эта очень нужна именно сейчас – когда со всех сторон наступает совсем другая ночь, далеко не ульмская! Больше всего мне дали те диалоги, в которых Вы применяете Ваши общие положения к истолкованию исторического опыта (к истории русских идей, в частности). При моей полной некомпетентности в математических науках и малой осведомленности в философской литературе более теоретические части диалогов были для меня очень полезны, но в этой области я меньше чувствую себя дома. Должен сказать еще, что те диалоги, в которых говорится о «положительных целях» и «средствах» к их достижению, показались мне несколько более схематическими, менее развитыми. Но я понимаю, что по самому недогматическому характеру «ульмского миросозерцания» (слово, которое к этому строю мыслей едва ли вообще подойдет) это едва ли может быть иначе. Мне очень хочется самому написать о Вашей книге для Н. Ж., но меня смущает несколько моя недостаточная компетентность. Кто, Вы думаете, мог бы это действительно хорошо сделать?
У нас все благополучно. К концу года мы с Татьяной Николаевной оба очень устали, почувствовали потребность в радикальной перемене обстановки и климата (захотелось солнечного тепла) и потому слетали на 10 дней в Гаити! Там было очень интересно и приятно, и мы оба хорошо отдохнули. – Кажется, я рассказывал Вам и Татьяне Марковне об осложнении в жизни нашей дочери Наташи. Перед самым Рождеством отец ее ребенка получил развод, и скоро они смогут оформить свои отношения. Все наши остальные дети теперь в Вашингтоне, и все (как и внуки) процветают. От эмигрантской политики я стою очень далеко и знаю о ней (помимо того, что пишут в газетах) только по письмам А. Ф. из Мюнхена. Свои дружеские чувства к нему я сохранил в полной мере и так же не могу поверить тому, что он стал фашистом и предателем демократии, как и тому, что Б. И. – предатель и расчленитель России[1259]. К счастью, мне удается сохранить человеческие отношения с представителями того и другого лагеря. Возбуждение понемногу утихает, и я думаю, что в конце концов силою вещей «все образуется», т.<о> е.<сть> вернее всего – сойдет на нет.
Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
P. S. А Вашего «героя» я бы оставил Миллером! По-моему, менять не стόит!
Автограф. Подлинник. Бланк с титулом в скобках. BAR. Aldanov. Dec. 1953 – Nov. 1954.