Дорогой Марк Александрович,

Простите, ради Бога, что так поздно отвечаю на Ваше письмо. Но оно пришло перед самым моим отъездом в Syracuse, N.<ew> Y.<ork>, куда я ездил на несколько дней для чтения лекций, а по возвращении сюда здесь оказался целый ряд срочных дел, отчасти связанных с журналом, 19^ый номер к<ото>рого приходится выпускать в срочном порядке. Из Syracuse я, между прочим, съездил в Ithaca (там, где Cornell University) повидать Набоковых – они туда уже переехали. В.<ладимира> В.<ладимировича> я нашел в добром здоровье и хорошем настроении. Ничего серьезного у него не нашли, но все-таки ему предписан максимальный покой – поменьше работать и особенно поменьше двигаться в течение лета[1134]. Предполагается, что к осени он будет в состоянии вернуться к нормальному образу жизни. Он мне сказал, что в New Yorker’е появился еще один его рассказ, к<ото>рого я пока не видел, и появятся еще три или четыре[1135]. Ни о каких других литературных планах или работах он мне не говорил. Сейчас он понемногу готовится к своим курсам. Спрашивал про Вас и просил передать Вам его привет, когда я буду Вам писать.

Я очень виноват перед Вами, что не ответил Вам своевременно насчет Каринского. Я ему ответил, что как председатель О.<бщест>ва друзей Н. Р. Сл. я ничего не могу сделать по его делу. Хотя члены О.<бщест>ва, конечно, сочувствуют общему направлению газеты (иначе они в О.<бщест>во не вошли бы), они не могут нести ответственности за отдельные статьи или сообщения, появляющиеся в газете, к редактированию к<ото>рой они никакого отношения не имеют. Я посоветовал Каринскому составить чисто фактическое опровержение, без личных выпадов против Вейнбаума, и послать его в газету. От себя лично я обещал ему написать Вейнбауму, что я считаю, что такое опровержение должно было бы быть помещено. Вейнбауму я написал, причем высказал свое мнение, что на этом полемику можно было бы кончить.

К сожалению, Каринский не удержался и в сан-францисской «Русской жизни» написал статью с нападками на Н. Р. Сл. Я этой статьи не видел, но, как Вы знаете, в ответ Вейнбаум разразился громовой статьей, появившейся на следующий день[1136] после напечатания письма Каринского. Если Каринский опять обратится ко мне, я отвечу ему, что все возможное для улажения инцидента я сделал, а что в дальнейшую полемику я ввязываться не могу. Думаю, что Вы спокойно можете не отвечать Каринскому.

Он мне ни в какой мере не друг, но знаю я его давно (по Нью-Йорку), и в прошлом у нас с ним были вполне корректные отношения. Не берусь судить, прав ли или неправ Бонч-Бруевич. Но жалею, что Вейнбаум извлек этот эпизод из забвения. Каринский стар и болен, никакой активной роли сейчас не играет. Обвинение это такого рода, что его нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Свидетелей не было. Надо выбирать между утверждением Бонча и отрицанием Каринского. Что бы ни чувствовать в отношении внутренней достоверности рассказа Бонча, на этом основании нельзя все-таки публично обвинять Каринского и требовать от него, чтобы он доказал свою невинность. По темпераменту своему я вообще не люблю личных обвинений – особенно же если они не могут быть подтверждены на 100 процентов. Делаются они обычно во имя общественных интересов и моральных принципов, но я не могу отделаться от чувства, что большую роль здесь часто играет своего рода спортивный обличительный азарт – по-видимому, широко распространенная среди журналистов профессиональная болезнь.

Снова и снова ругаю себя за то, что дал себя уговорить войти в О.<бщест>во и даже стать его (номинальным) председателем. Начинается с того, что меня уверяют, что нужно только мое имя и никаких забот у меня не будет, а кончается тем, что я должен тратить время и энергию [для того] на то, чтобы быть посредником между Каринским и Вейнбаумом. Вот уж действительно «в чужом пиру похмелье»!

Очень жалею, что мне, по-видимому, не удастся повидаться с Вами до Вашего отъезда, если Вы действительно уедете 17^го августа. Лично мне кажется, что в Европе едва ли что произойдет – сверх того, что уже происходит и, вероятно, будет происходить в течение долгого времени. Если Вы уедете 17^го, то какие Ваши планы на ближайшее время? Задержитесь ли Вы в Париже или сразу проедете в Ниццу? И какой будет Ваш адрес в течение ближайших месяцев?

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Татьяны Николаевны.

P. S. О собраниях Лиги и А. Ф., и Б. И. писали одно время очень оптимистически, но потом, кажется, опять возникли какие-то личные трудности (Кравченко против невозвращенческой «толпы»). Лично я не тревожусь, т.<ак> к.<ак> организационное <на полях слева по вертикали> оформление, а тем более политическое выступление явно задерживается. Тем временем есть некоторая польза от этих встреч и бесед, завязываются какие-то личные отношения, происходит взаимное ознакомление, в процессе к<ото>рого, я думаю, кое-что уясняется и для одной, и для другой стороны.

Автограф. Подлинник. Бланк с титулом в скобках. BAR. Aldanov. January–Aug. 1948 and 1951.