Дорогой Михаил Михайлович.

Я получил от Н.<иколая> Каринского[1126] копию его «[Второго] Открытого письма к М. М. Карповичу»[1127]. Она пришла с препроводительным письмом ко мне, как к члену О.<бщест>ва друзей «Нового русского слова». Пишет он так, как если бы мы были старыми друзьями, хотя я его видел, кажется, раза три в жизни: в Петербурге и в Нью-Йорке на обеде в Татьянин день. К его делу с Вейнбаумом я решительно ни малейшего отношения не имею, как, конечно, и Вы. Я так ему и ответил бы, но все три письма полны таких выражений по адресу Вейнбаума, что мне отвечать было бы не совсем, кажется, удобно. Кроме того, очевидно от него же, хоть и без препроводительного письма, пришел номер «Русской жизни» с фельетоном о «Н. Р. Слове», еще гораздо более грубым, а я в этой газете (т.<о> е.<сть> в «Н. Р. С.») пишу. Фельетон подписан псевдонимом, но, разумеется, автор его – Каринский. Не можете ли Вы сообщить мне, как поступаете Вы? Ответили ли Вы и что именно? Правда, Вы в другом положении, так как письма адресованы Вам. Но все-таки копия мне прислана с препроводительным письмом.

Комиссия Лиги отклонила условие эн-эсов (о неучастии б.<ывших> друзей немцев), следовательно, я в Лигу не могу войти и, каюсь, рад этому, тем более что, по-моему, Лига останется мертворожденным учреждением, – если только не будет войны. Постановление комиссии принято дня четыре тому назад. Позавчера мне об этом сообщил Александр Федорович, с которым мы завтракали (был еще Бартлетт Уэллс). Очевидно, я скоро получу и «официальное» извещение от Николаевского. Александр Федорович был членом комиссии. Мы (после ухода Wells’а) опять с ним – дружелюбно – говорили на эту тему. Друг друга не переубедили. Но я и не собирался его переубеждать. Сказал ему только, что если об этом появится, чего доброго, статья в какой-либо «Пост» или «Пи-Эм»[1128], то это будет очень неприятно не только ему, но и нам всем. Увы, болтают о Лиге уже достаточно.

Евреинов не умер. В «Н. Р. Слове» действительно было сообщение об его смерти, но вскоре затем газета свое сообщение опровергла: умер другой Евреинов[1129]. Вы, очевидно, вторую заметку пропустили. Вы выражаете недоумение, – в Париже должны были знать, кто пишет в «Парижском вестнике». Но эту газету вообще читали весьма мало даже русские парижане. Теперь же (т.<о> е.<сть> с 1945 года) в Париж вернулись в большом числе люди, жившие в пору оккупации в свободной зоне и совсем ее не видевшие (Бунины, например, за все годы войны не видели ни одного номера). Кроме того, Поплавский писал в «Парижском вестнике» под псевдонимом, и, очевидно, о том, что он – Юс, парижане узнали из статьи Аронсона. Мне, по крайней мере, в бытность мою во Франции никто никогда не говорил, что Поплавский там сотрудничал, – я это тоже узнал из статьи Григория Яковлевича <Аронсона>. Меня в его списке больно задели только имена Бенуа[1130], ген.<ерала> Головина[1131] и А.<лександра> Плещеева[1132] ([все] они были старые добрые знакомые или приятели): другим я знал цену и раньше, – почти всех их знал лично. О том, что Плещеев сотрудничал в «Пар.<ижском> вестнике», я до статьи Аронсона не знал, – и о нем мне во Франции не говорили. Он умер (как и Головин, который когда-то – да и не очень давно – у нас дома за чаем высказывал больше чем либеральные мысли и часто говорил мне, что он «почти во всем согласен с Милюковым»). У Плещеева и Бенуа смягчающим обстоятельством может считаться их глубокая старость. По совести, более достойно, чем Головин, держал себя ген.<ерал> Краснов, который всегда был крайним правым, даже тогда, когда это было невыгодно. А может быть, я, по подлой писательской натуре, немного (очень немного) к нему пристрастен: едва ли не самая лестная статья, когда-либо написанная о моих романах, была написана генералом Красновым![1133]

Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. Надеюсь, отдохнете хорошо. Если не произойдет ничего в Европе, мы уедем 17 августа.

Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 2.