Дорогой Марк Александрович,

Давно Вам не писал, но в последний месяц у меня было такое стечение разных обстоятельств, что я, можно сказать, совершенно себе самому не принадлежал. Вы знаете уже, вероятно, что журнальный наш кризис временно разрешился. Зак достал кое-какие деньги из нового и неожиданного источника, и это дало нам возможность заключить договор с типографией о печатании 17^ой книги. Считается, что она выйдет к Рождеству, но я в это не верю. Вернее, это будет в первой половине января. Но и тогда мы можем пометить ее 1947 годом и, т.<аким> о.<бразом>, выпустим 3 книги за этот год. Пессимизм М. С. опять сменился оптимизмом, боюсь – несколько преждевременным (это – между нами). Ведь пока мы только «заткнули дыру». Что будет дальше – пока еще неизвестно. Правда, Зак пытается достать еще деньги, но ведь нельзя быть уверенным, что достанет. И даже если достанет, неизвестно – сколько. Начинаем нашу «кампанию». Рассылаем обращение с просьбой о подписчиках и пожертвованиях. Но здесь опять неизвестно, каковы будут результаты. Хорошо то, что все переполошились и что-то начали делать.

Вы, конечно, уже получили 16-ую книгу. Хотел бы знать Ваше мнение. На собрании сотрудников ее все, в общем, очень хвалили. Но был бой из‑за статьи Федотова, на к<ото>рую очень нападал А. Ф. Я с Федотовым далеко не согласен, но не считаю, что сделал ошибку, поместив его статью. «Криминала» в ней не вижу. Иначе пришлось бы осудить и Чаадаева за «филозофическое письмо»[1072]. В 17^ой кн.<иге> будет небольшая, но очень хорошая статья Тимашева – ответ Федотову[1073]. Я за такие дебаты на страницах журнала.

Я написал И. А. Бунину, прося прислать хоть небольшой рассказ для 17 кн.<иги>. Но боюсь, что ничего от него мы не получим. Он писал раньше, что ничего у него нет готового и что сейчас он не пишет. Кроме того, очень меня огорчило письмо, к<ото>рое он прислал М. С. по поводу Струве[1074]. К последнему он, по-моему, явно несправедлив. Возможно, что он не захочет появляться рядом со Струве, а мы должны дать окончание статьи Струве в этой книжке (вторая часть будет о Гумилеве и Сологубе).

Еще я написал Б.<орису> К.<онстантиновичу> Зайцеву, прося прислать отрывок из «Жуковского». Это я рассчитываю получить вовремя для 17^ой книжки.

Трагедия с Яновским. Я его опять пропускаю, т.<ак> к.<ак> последний его отрывок требует основательной переработки. Там есть невозможный (довольно значительного объема) эпизод с американским госпиталем, к<ото>рый изображен как криминальное учреждение, причем госпиталь (в Нью-Йорке) назван по имени! За это меня могут посадить в тюрьму. Да и помимо того, весь отрывок проникнут яркой антиамериканской тенденцией. И вообще я больше не хочу печатать Яновского «вслепую». Я прошу его прислать мне весь роман до конца, чтобы я знал, что нас ожидает. В конце концов, формального обязательства печатать всю его вещь целиком мы перед ним не брали.

В этой книге, как Вы знаете, появится рассказ Берберовой (на мой вкус, очень хороший). Из Вашего замечания о «неприятном соседстве» я понял, что и Вы считали, что рассказ ее появится в 17^ой книге. Годовой срок, о к<ото>ром Вы меня просили, как раз истекает в декабре. Но боюсь, что я огорчу Вас сообщением, что после долгих (и довольно мучительных) размышлений я пришел к заключению, что никакого редакционного заявления нам печатать не следует. Мне кажется, что в этом была бы какая-то фальшь. «Qui j’excuse j’accuse»[1075]. Можно было бы решить Берберову совсем не печатать. Но раз решили печатать, то лучше без оговорок. Прежде всего, я не считал бы себя вправе поместить оговорку, не предупредив ее. Как бы ни формулировать заявление, для всех было бы ясно, что оно относится именно к ней. Это (при предварительном сношении с ней) было бы равносильно отказу, т.<ак> к.<ак> я не сомневаюсь в том, что она взяла бы рассказ обратно. Между тем год тому назад (или около того) я уже написал ей, что вещь принята, но не сможет быть напечатана раньше, чем через год. О редакционном заявлении я ей при этом не писал. Поднимать этот вопрос теперь значило бы для меня попасть в очень тяжелое положение. Добавлю еще, что я (не упоминая Вас и говоря об этом как о возникшей у меня самого мысли, но не скрывая своих сомнений по этому поводу) говорил по этому вопросу с М. С., с А. Ф., с Зензиновым, и все они единодушно высказались против заявления. Кажется, я уже писал Вам, что на предыдущем собрании сотрудников я говорил о том, что в «портфеле редакции» есть рассказы Берберовой, и это не вызвало никаких возражений.

Право, дорогой Марк Александрович, так будет лучше. «Амнистия» значит забвение и может быть и молчаливой. Думаю, что сейчас даже и Н. Р. Сл. против нас кампании в связи с этим поднимать не станет. Вас, мне кажется, я не ставлю в трудное положение. Ведь все знают, что Вы теперь журнал не редактируете. Всю ответственность я беру на себя. Если будут вопросы, я ничего не имею против того, чтобы Вы отвечали, что я сделал это вопреки Вашему совету. Очень надеюсь, что Вы на меня не слишком рассердились.

В связи с 17^ой кн.<игой> есть у меня к Вам просьба. К моему огорчению, на стр.<анице> 39^ой в «Астрологе», по-видимому, выпала часть фразы. Текст там (15 строка снизу) идет так: «Увидев профессора, он приветливо помахал ему рукой. Хотя о бегстве в Швейцарию больше не приходилось думать. Сановник крепко пожал ему руку…». Очевидно, после «думать» было еще что-то. Боюсь, что из типографии рукопись теперь не достать. Но у Вас, наверное, сохранилась копия. Не можете ли Вы мне сейчас же послать точный текст?[1076] Я хочу поместить в 17^ой кн.<иге> поправки тех опечаток, к<ото>рые искажают смысл (у Федотова в статье тоже выпала часть фразы). Буду Вам очень благодарен.

К 18^ой книге буду ждать от Вас небольшой статьи об Осоргине[1077] – а м.<ожет> б.<ыть>, и рассказ можно будет получить? Если все пойдет хорошо, хотелось бы выпустить книгу в марте. Значит, материал надо будет собирать еще до Вашего приезда сюда. Имейте это в виду, пожалуйста.

Об «Истоках» были все очень хорошие отзывы. Наверное, Вы еще не знаете, как книга расходится?

С тех пор, что Вы писали мне, книга Бёрнса вышла, и в ней есть главы о Ялте. Хотите ли Вы, чтобы я ее Вам послал? Бытового там мало, но по политической части есть кое-что любопытное.

Вернулся Николаевский, приезжал в Кембридж на один день для переговоров с Harvard University о создании здесь института социальной истории (нечто вроде филиала амстердамского). Видел я его мало, к тому же он был утомленный и простуженный, так что рассказывал мало. Но говорил, что видел много интересного и привез много всяких материалов.

Шлю Вам сердечный привет от себя и Татьяны Николаевны и прошу передать наш привет Татьяне Марковне.

Автограф. Подлинник. Бланк с титулом в скобках. BAR. Aldanov.