<В верхнем левом углу> Привет Полонским!

Дорогой Марк Александрович,

Простите, что так долго не писал Вам. Мешало стечение разных обстоятельств, как-то выбившее меня из колеи. Как Вы, вероятно, уже знаете, 14 кн.<ига> Н. Ж. наконец вышла – к счастью, уже после приезда Марьи Самойловны. Самому мне как-то трудно судить о ее достоинствах или недостатках. Как будто бы получилась не очень плохая книжка. Во всяком случае, материал достаточно разнообразный, и кое-что, думается, не лишено интереса. Вейнбаум поместил довольно благоприятную рецензию[972], а М. С. говорила мне по телефону (я с нею на днях разговаривал), что в Нью-Йорке (т.<о> е.<сть> в ее окружении) книгу хвалят. О 15^ой книге пока еще вплотную не думал, т.<ак> к.<ак> все равно ничего нельзя решить ни насчет срока ее выхода, ни насчет ее размера, пока я не узнаю от М. С. о положении наших финансов и о результате ее переговоров с Раузеном. В Нью-Йорк мне пока не удалось попасть. Но я еду туда 21^го на собрание сотрудников и тогда же, конечно, смогу все обсудить с М. С. Жаль, что мы пропустим почти месяц (ряд вещей я мог бы уже сдать в набор Раузену), но ничего не поделаешь. Я начинаю думать, что если мы не сможем радикально усовершенствовать нашу технику, то, пожалуй, целесообразнее будет вернуться к трем книжкам в год по 400 стр.<аниц> каждая.

Теперь относительно Н.<ины> Н.<иколаевны> Берберовой. Прежде всего, о моем письме к ней. Она мне в свое время написала (если не ошибаюсь, еще в прошлом январе) чисто личное письмо (это независимо от копии ее письма к Вам), на которое я не ответил, потому что, признаться, тогда не знал, как ей писать. В конце лета, а м.<ожет> б.<ыть>, в начале осени, я получил от нее опять письмо, в к<ото>ром она выражала свое огорчение и недоумение по поводу моего молчания. В этом письме она впервые подняла вопрос о своем сотрудничестве в Н. Ж. Написала, что остракизм, к<ото>рому она несправедливо была подвержена, снят и что таким образом нет больше оснований, чтобы Н. Ж. ее бойкотировал. Написала, что она говорила об этом с М. С. и что та ей сочувствует. Я почувствовал, что мне надо ей ответить. Надо Вам сказать, что в свое время у меня и у Т. Н. были кратковременные, но очень хорошие с ней отношения. Это было, когда мы полгода жили под Парижем (в Кламаре) в 1931 г. Тогда мы часто бывали у них, т.<о> е.<сть> у покойного Владислава Фелициановича <Ходасевича> и у Н.<ины> Н.<иколаевны> – В.<ладислав> Ф.<елицианович> был мне близкий человек, еще с Москвы. Никакого враждебного чувства к Берберовой я не питал, серьезного значения ее «грехопадению» не придавал – поэтому мне было естественно ей наконец написать. Написал я ей (теперь это было для меня возможно) в дружеских тонах, но не скрыл от нее, что на меня произвело очень тягостное впечатление ее письмо к Вам и особенно ее признание насчет ее образа мыслей в 1940 г.<оду>, который мне и сейчас непонятен. Впрочем, к этому я добавил, что, как и Адамович, я считаю, что образ мыслей – не преступление. Насчет сотрудничества ее я написал, что лично я принципиальных препятствий к этому сотрудничеству не вижу, но не скрыл от нее, что могут быть трудности ввиду настроения других наших сотрудников.

Таково было содержание моего «милого ответа», о к<ото>ром Вы меня спрашиваете[973].

С тех пор я получил от нее письмо, в котором она признает свои мысли 1940 г.<ода> «ошибкой», но очень решительно повторяет, что все, в чем ее обвиняли, было необоснованно, что никакой политической вины она за собой не чувствует и что она теперь реабилитирована. Несколько времени после того пришел от нее пакет с двумя рассказами (вернее, один довольно большой рассказ и одна небольшая повесть). Произведений Мережковского и Гиппиус я не получил. М.<ожет> б.<ыть>, их привезла М. С., но она мне пока об этом не писала и не говорила.

Очень рад, что Вы стоите за амнистию. Я вообще не любитель и не сторонник разоблачений и чисток (конечно, кроме явных и активных преступников) и думаю, что надо желать возможно более скорого изживания психологии военного времени. Лично бы мне казалось, что время для амнистии уже настало, но не возражаю против того, чтобы подождать до будущей осени, если Вы считаете это нужным. Вы правы, нам все равно надо сначала провести уже имеющуюся у нас беллетристику. Мы оказались теперь с несколькими большими вещами в портфеле редакции, и лучше их пропустить поскорее, большими кусками, чем растягивать на большое количество книжек. Зайцева, я думаю, можно будет закончить к следующей книге (кажется, Вы мне говорили, что остался только один большой отрывок). Но у нас есть еще Гуль и Яновский (последний сообщил мне, что пока он нам дал только половину романа!). Теперь уже ясно, что до следующей осени мы больше 2^х книг не выпустим. Значит, даже и независимо от срока амнистии мы едва ли что новое могли бы начать печатать раньше следующей осени, т.<о> е.<сть> приблизительно ровно через год.

И повесть, и рассказ Берберовой мне понравились. Понравился мне и роман (небольшой) Газданова, полученный мною одновременно с берберовскими вещами. Но и его, я думаю, тоже придется отложить – просто по соображениям места (его придется пустить в трех книжках)[974].

Все это облегчает нашу задачу. Смущает меня поднятый Вами вопрос о разъяснениях редакции. Я не совсем представляю себе, какого рода разъяснения мы можем дать. Трудно ожидать от Берберовой или от кого-нибудь другого из согрешивших, чтобы они сами поместили «исповедь» в журнале. А нам за них «исповедоваться» и подавно неудобно. Боюсь, как бы не получилась неприятная фальшь в наших разъяснениях по этому поводу.

Единственная возможность сделать разъяснение – это если мы напечатаем посмертные произведения (так. – С. П.) Мережковского и Гиппиус. Тогда соответствующее примечание редакции будет уместным и естественным. И это же примечание может послужить в качестве нашего «манифеста об амнистии»[975]. Остальные тогда уж под него подойдут автоматически.

Я не в восторге от перспективы напечатания «Саула» Тэффи, но если М. О. ей это обещал, то, конечно, придется напечатать (у меня осталось впечатление, что мы тогда выбрали «Давида» Зайцева, как все-таки более удачную вещь (сравнительно), и решили, вместе с М. О., «Саула» не печатать). При первом чтении Крачковский[976] мне показался скучноватым (и это тоже длинно!), но перечту еще раз. Очень рассчитываю на Ваши рассказы. Напрасно Вы пишете, что это «не важно». Напротив, для журнала это очень важно.

Между прочим, где Вы оставили перед отъездом бывшие у Вас рукописи – конец «Глеба» Зайцева, рукопись Шика (о Денисе Давыдове), кажется Мочульского (о Блоке)?[977] Я не получил от Як.<ова> Бор.<исовича> <Полонского> ответа насчет Шайкевича. Я предложил взять из его воспоминаний один или два небольших отрывка, но не знаю, согласен ли на это автор. Я, признаться, не буду огорчен, если он откажется, но раз уж я запросил его согласия, то чувствую себя связанным и жду ответа.

Когда же Вы думаете вернуться? Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Татьяны Николаевны.

Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov.