<В верхнем левом углу> Насчет Шайкевича я вполне с Вами согласен.

Дорогой Михаил Михайлович.

Мы выехали из С.<оединенных> Штатов несколько позже, чем предполагали, и плыли тоже несколько дольше[956]. Не сразу повидал я и Марью Самойловну (Вы, верно, знаете, что у нее родилась в Париже внучка). Поэтому только сегодня могу ответить на Ваше письмо от 14-го. Вероятно, Вам послали копию моего письма (от 25-го) к Александру Федоровичу: я просил это сделать в том случае, если кому-либо вообще могут быть интересны политические впечатления человека, пробывшего во Франции несколько дней. Может быть, Вы этой копии и не получили – ничего от этого не потеряли. Скажу только, что я в Нью-Йорке все представлял себе в чрезмерно мрачном свете: в бытовом отношении жизнь в Париже уже почти нормальна; в политическом отношении она быстро налаживается. Французские газеты смешно было бы сравнивать с американскими (очень мне трудно без «Таймс»), но они по информации лучше тех [английских] лондонских, которые я видел в Саусхемптоне. Тон более или менее независимый. Бесконечное множество литературных и др.<угих> еженедельников – такого нет нигде в мире. Умственная жизнь как будто очень напряженная. Мое (очень поверхностное) впечатление: если не будет войны, коммунисты власти (полноты власти) здесь не получат. В моральном отношении страна едва ли вполне оправится; но свободной, думаю, она (при этом «если») будет.

Перехожу к нашим делам. Марья Самойловна, как и я, предоставляет Вам произвести выбор между теми двумя возможностями, о которых Вы пишете. Мое мнение совпадает с Вашим: я советовал бы выпустить 14‑ю книгу в размере 21 листа, а в январе выпустить 15‑ю книгу, пометив ее 1946 годом. Опоздания нам в литературных кругах в упрек не поставят ввиду особых обстоятельств, как отъезд М. С. и мой, болезнь Раузена. Рядовые же читатели таких вещей и не замечают. Подписка у нас принимается не на год, а на три книги, так что ущерба материального мы никому не причиняем. Денежные дела наши не блестящие, но М. Сам. (не я) надеется на их улучшение с осени. Во всяком случае, два лишних листа в нашем бюджете большой роли не играют. Не остановиться ли на этом? Кстати, у нас в Париже был материальный успех. Нью-йоркский миллионер Атран[957], находящийся сейчас в Париже, по своей инициативе предложил давать нам по 15 тысяч франков по выходе каждой книги (начиная с 14-ой) с тем, чтобы мы бесплатно раздавали 150 экземпляров во Франции и Бельгии «для прочищения русских мозгов». Цель хорошая (к русской колонии не относится то, что я писал выше о французах), да и дело нам выгодное: 150 экземпляров из 1350 мы дать можем, а на эти 60 тысяч франков в год нам легко будет оплачивать парижских сотрудников, не переводя им денег из Европы (так. – С. П.). Раздавать бесплатные экземпляры мы будем, конечно, только бедным людям; продаже это не повредит. Все же и М. Сам., и я склонны были бы и 14-ую книгу печатать лишь в 1350 экземплярах, не повышая тиража до 1500. Атран просил нас никому не говорить о его предложении, – с тем чтобы знали только Вы, М. С. и я. Быть может, он боится.

Журнал наш здесь хвалят. Покупают же мало: негде печатать объявления. Марья Самойловна рассылает теперь сотни листовок о нем. Увидим, что это даст. Все-таки несколько десятков экземпляров расходится каждой книги, и «сливки колонии» (ох, очень плоха часть «сливок» – и немалая) всё читали. Что до новых сотрудников, то здесь сейчас мертвый сезон. Писателей очень мало осталось в Париже. Вы говорите об Адамовиче и Ремизове. Адамовича и мне очень хотелось бы заполучить, но ведь мы два раза его приглашали, и он ничего не прислал. Кроме того, есть маленькое осложнение, о котором Вы, верно, не знаете. В мае этого года Адамович ни с того ни с сего поместил весьма резкую вполне отрицательную рецензию в «Русских новостях» о книге покойного Михаила Осиповича «Пятеро и другие»[958]. Писал о нем как о живом и ругал в книге все, начиная с языка. Я не знаю, читала ли эту рецензию Марья Самойловна. Мне ее показывали в Нью-Йорке. Как Вы думаете: должно ли это быть препятствием? Я сам, по совести, не знаю. Адамович сейчас находится в Ницце, а я послезавтра уезжаю в Антиб[959] и, верно, его увижу. Просить ли его о сотрудничестве еще раз? Что же касается Ремизова, то я не считался бы, пожалуй, с тем, что он поместил один рассказ в пору оккупации в чисто гитлеровском издании на французском языке[960]: он в политике ровно ничего не понимает, и ему всегда было совершенно все равно, где писать, – лишь бы печатали. Во всяком случае, об его сочувствии нацистам, конечно, нет речи, этого не было. Но… Читали ли Вы то, что он печатает в «Новоселье»?[961] О магазине Суханова и т.<ому> п.<одобное>[962]. Если бы он дал что-либо другое? Боюсь, он даст именно такое. Когда-то у него были очень хорошие вещи, теперь он [все] пишет о магазинах и [сплетни] о сплетнях. Однако я не возражаю. Неприятно будет, если Вы откажетесь напечатать то, что он пришлет и что может оказаться совершенным вздором. Буду ждать Вашего письма. К поэтам я обращусь, когда вернусь. Обращусь и к Ставрову, – он сейчас болен.

Т. М. пробыла в Париже только два дня и уехала к своей матери в Антиб. Туда же уезжаю послезавтра и я. Думаю, что пробуду там две недели. Затем вернусь в Париж и буду ждать обратного билета. С этим билетом вышла печальная история. В Нью-Йорке обратные билеты продаются только на аэропланы. Приехав сюда, я записался в три агентства. Оказалось, что немногочисленные пароходы совершенно переполнены, и мне ровно ничего не обещают. Я готов был пойти на двойной расход: купить аэропланный билет. Мне предложили на январь! Этого я никак не ожидал. Все же надеюсь, что пароходные билеты получу и приеду в конце октября. Каюсь, очарование этого единственного в мире города (еще был только старый Петербург) сразу на меня подействовало, и я не так буду огорчен затяжкой. А Татьяна Марковна просто не хочет уезжать из Франции, пока ее мать не получит визы. Между тем ей и нашей няне, которая у нас в доме 52 года и давно стала членом семьи, визы все не дают. Очень трудно и сложно мое положение. А опасность войны быстро нарастает.

Как Вы? Хорошо ли отдохнули? Кто у Вас гостит? Шлем[963] самый сердечный привет Вам, Татьяне Николаевне, Арсению Михайловичу <Потапову (Карповичу?)>. Вы скоро увидите Марью Самойловну: она улетела из Америки с обратным билетом и 29 сентября будет в Нью-Йорке.

Видел я здесь пока Маклаковых, Буниных, Зайцевых, Тэффи, Мельгуновых, Альперина, Тер-Погосяна, Михельсона[964], госпожу Пэти[965]. Еще увижу до отъезда Церетели, Аминадо, Рысса.

Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 2.