Дорогой Марк Александрович,
Вчера получил Ваше заказное письмо с рукописями – спасибо. Рукописи вчера же прочел и Бунина, и Зайцева, посылаю Вам обратно. Хотя совестно обременять Вас перед отъездом, но думаю, что будет вернее, если Вы теперь же передадите или перешлете этот материал Гуревич. Тогда у нее будет собрана вся беллетристика (кроме стихов), и она может ее сразу передать Раузену. (Нужно будет дать указания Раузену насчет бунинских ударений.)
Рассказ Бунина займет страниц 9. По-моему, он не из самых его удачных. В нем, в сущности, кроме языка («сказа») ничего нет. Но зато это – «на другую тему». И, конечно, более чем приемлемо.
Зайцевский отрывок очень хорош, лучше предыдущего. Он займет страниц 57 и может уместиться весь. Мой предварительный расчет такой:
Может, конечно, получиться чуточку больше. Порядок, я думаю, надо оставить именно такой: Бунин и Зайцев – по старшинству – вперед. Затем надо отделить Гуля от Зайцева (ввиду некоторого их сходства – воспоминания детства и юности) Яновским. В конце Варшавский.
Из стихотворений Гизеллы Лахман я бы выбрал стихи о России («На чужбине и солнце, и тучи другие»). Оно вполне приятное и нравится мне больше другого. Оставлю его пока у себя, т.<ак> к.<ак> мне надо еще окончательно решить, какие стихи (кроме этих) пустить в 14ой кн.<иге> и в каком порядке. Между прочим, не можете ли Вы сообщить мне адрес и отчество Гизеллы Лахман на случай, если понадобится с ней снестись[930].
Насчет отрывка из «Символистов». Было бы все-таки очень желательно поместить их именно теперь вместе со статьей Зайцева. Иначе может получиться несколько куцее впечатление (и от того, и от другого в отдельности). Понимаю, что Вам трудно заниматься этим в предотъездных хлопотах. Если не успеете, пришлите мне назад, и я приготовлю отрывок к печати. У нас и без того будет очень жидкий отдел «Литература и искусство». Коварской не будет (я сам уговорил ее давать ее заметки через номер). И то я думаю пустить в этот отдел небольшой отрывок из воспоминаний Авьерино (о Рубинштейне). Или Вы думаете, лучше не отступать от общего правила пускать воспоминания в «Прошлом и настоящем»?[931] Но ведь тогда и Зайцев должен был бы идти туда же, т.<ак> к.<ак> это, в сущности, воспоминания. Не знаю, нужно ли нам быть в этом отношении педантичными.
Со статьями и рецензиями все еще неясно, сколько их именно будет и что удастся уместить. Имеются определенно: Франк, Херасков, Мельгунов, Вельмин, Зайцев, Цетлин (?), Авьерино, Аронсон. Еще не прислал обещанной статьи Далин. Я напишу статью о международном положении (т.<о> е.<сть> главн.<ым> образом о сов.<етской> политике и возникающих на почве этой политики конфликтах)[932]. Федотов поговаривает, что хотел бы дать статью, но еще не знает, ни о чем будет писать, ни когда написать. Николаевского я пока еще не видел (Т. Н. в Кембридже с автомобилем, и я временно «безлошаден»), но он мне писал, что не уверен, что успеет дать статью к этому номеру. Не знаю, удастся ли уместить статью Ясного, к<ото>рую я еще сократил (написал ему, убедительно прося позволить выпустить две большие статистические таблицы, очень отягощающие статью и по существу не нужные – они одни займут 2–3 стр.<аницы>!). С другой стороны, мы так давно с ним возимся, что боюсь, не обидится ли он окончательно, если статья его опять будет отложена. Хотелось бы пустить и 2-ую главу Маклакова (очень интересную и выправляющую первую, т.<ак> к.<ак> здесь он много пишет и о недостатках и ошибках Столыпина). Но как все это уместить в 155 стр.<аниц> (15 стр.<аниц> я оставляю на рецензии – меньше нельзя)?
Из моего предварительного расчета выходит, что если пустить одного Ясного, то придется прибавить лист, а если и Ясного, и Маклакова – то два листа. М. С. перед отъездом говорила, что осенью мы, может быть, и будем в состоянии позволить себе это излишество. Но в отсутствие М. С. и Ваше я решение на этот счет принять не смогу. А принимать его надо будет до возвращения Вашего и М. С. Не можете ли Вы по приезде в Париж выяснить этот вопрос с М. С. и прислать мне соответствующие инструкции?[933]
Зензинов написал мне, что он выслал мне экспрессом рукопись Вашей новой советской знакомой (вышедшей замуж за америк.<анского> офицера). Рукопись я еще не получил. Вероятно, это интересно, и для нас такой материал очень желателен. Но если мы решим его принять, можно ли задержать его печатание до 15ой книги?[934] Признаться, другого выхода я не вижу.
Очень завидую Вам, что Вы едете в Париж. Вы, вероятно, удивитесь. Но, хоть я и отдаю себе отчет в том, что там сейчас мало радостного, все-таки тянет посмотреть. Думаю, что и встречи с русскими эмигрантами будут и радостные, и печальные, м.<ожет> б.<ыть>, больше печальных, чем радостных. С нетерпением буду ждать Вашего возвращения – не только потому, что тогда кончится мое редакционное одиночество (не смущайтесь – оно не слишком меня пугает), но и потому, что смогу услышать от Вас рассказ о Ваших впечатлениях.
От души желаю Вам и Татьяне Марковне счастливого пути – в оба конца. Когда будете в Париже, кланяйтесь всем общим друзьям. Надеюсь, что Вы и о журнале там не забудете; м.<ожет> б.<ыть>, удастся достать хороший материал и новых сотрудников. В частности, не забудьте про рукопись Мочульского о Блоке. Впрочем, по сведениям Федотова, он умирает, и его отправляют куда-то в санаторий[935].
Еще раз всего лучшего.
P. S. Вышло так, что я еще раз написал Вам деловое письмо и затруднил Вас просьбами и вопросами. Но мне хотелось все выяснить до конца.
И еще одна просьба – если знаете, сообщите, куда можно писать А. Ф. в Нью-Йорке[936].
Предвижу, что он захочет дать статью в журнал, и приветствую это. Но думаю, что уж в 14 кн.<игу> статья его никак попасть не может.
P. P. S. Гуль удовлетворительно разъяснил все свои непонятные слова. Стоит ли объяснять их в примечаниях для читателей?[937]
Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. May–Sept. 1946.