Люсьен

На мгновение мир замирает. Я вижу, как он цепенеет. Вижу, как земля уходит у него из-под ног, словно это слово вызвало землетрясение. Брат. То, что нас связывает… и то, что нас одновременно разрушает.

Он отталкивает меня и смотрит ошарашенно.

— Мой гребаный брат?! — в его голосе — чистое недоверие.

— Да! — выкрикиваю я, горло горит огнем. — Я хочу, чтобы ты знал, что значит расти без родителей и без любви. Хочу, чтобы ты почувствовал, каково это — быть никем. Ты хоть представляешь, насколько тяжела была моя жизнь?

Его глаза полыхают, потрясенные, но не удивленные, а потом из него вырывается крик, громкий, грубый, как удар молнии:

— Еще как представляю! Думаешь, я не знаю, что такое боль? Я убил наших родителей, Люсьен! Своими руками! Потому что они были монстрами. Потому что они ломали меня день за днем!

Сердце бьется чаще, меня охватывает головокружение. Он лжет. Обязательно лжет. Пытается заставить меня забыть цель и растерять ярость.

Я смеюсь, хрипло, с горечью:

— Нет. Ты говоришь это лишь затем, чтобы причинить мне боль. У тебя они были. У тебя было все. Я был отбросом. Тем, кого отправили прочь. И теперь ты хочешь убедить меня, что твоя жизнь была такой же?!

Вэйл сжимает мой воротник еще крепче, его дыхание обжигает кожу. Кулак врезается в скулу, боль взрывается в голове, а кровь наполняет рот, теплая и горькая. Я отшатываюсь, но смеюсь — хрипло, неукротимо.

— Было все? — Вэйл отталкивает меня и бьет с размаху в живот. Воздух вырывается из легких. — Они никогда не хотели меня. Никогда! Я был их проклятым инструментом, их отдушиной. Я чувствовал их руки, их кулаки, их ненависть! Ты правда думаешь, это было подарком?!

Я сплевываю кровь к его ногам. Улыбка кривится на моем лице, искаженная и безумная.

— И все же они были у тебя! А у меня не было ничего, лишь холодные стены и знание, что где-то там, снаружи, живет брат, которого любят, пока я гнию заживо!

Вэйл заносит руку для нового удара, глаза почернели от ярости.

— Любят? Меня?!

Кулак врезается в меня с такой силой, что перед глазами вспыхивают звезды.

— Они ненавидели меня! Каждую секунду! И я отвечал им тем же. Знаешь почему? Потому что они меня уничтожили.

— Ты жалок, — хриплю я, тело дрожит, но я рвусь к нему. — Можешь утопать в жалости к себе, но в конце концов именно ты остался! Я был лишь дырой, которую они залатали, оставив тебя при себе!

Вэйл хватает меня за горло, пальцы впиваются глубоко. Его взгляд — чистое пламя.

— Именно поэтому я их убил. Каждый удар, каждое унижение, каждую адскую пытку я вернул им сполна. И ты говоришь мне, что у меня было все?!

Мой смех рвется наружу, кровавый, хриплый, почти безумный.

— Ты не лучше их. Ты — их наследие. И если мне суждено умереть, ты должен знать: ты — всего лишь их проклятое чудовище.

Его кулак снова обрушивается на меня, тело перестает подчиняться. Я отступаю, ощущая спиной холод оконного стекла. Еще удар, и стекло трескается, разлетается осколками. Ветер бьет в лицо, несет запах дождя и тьмы. Снаружи ждет бездна… бесконечная… черная, как распахнутая пасть.

Вэйл хватает меня в последний раз, его голос гремит, пронзая до самых костей:

— Хочешь к нашим родителям? Хорошо… я отправлю тебя к ним.

И тогда… он толкает меня.

Мир опрокидывается. На миг я становлюсь невесомым.

В тот момент, когда я падаю, я снова ребенок. В сознании вспыхивают образы:

Я один в кровати, одеяло тонкое, стены холодные. Ни матери, ни отца, только голоса, твердящие, что я неправильный и лишний.

Я стою перед зеркалом, примеряю образ Вэйла, которого знаю лишь по фантазиям, надеясь, что кто-то полюбит меня, если я стану таким, как он.

Я — с пустыми руками, вечно ищущий взгляд, который задержится на мне… и тут я слышу Джину. Так тихо, так знакомо, как тогда: Ты не неправильный, Люсьен. Ты просто другой. Но теперь все кончено.

С улыбкой шепчу:

— Да, все кончено.

Бездна втягивает меня глубже, перекрытие вырастает навстречу, а острые железные прутья мерцают во тьме, как ножи. В жилах пылает последняя мысль: я никогда не хотел ненавидеть. Я лишь хотел быть своим.

Затем наступает краткий миг боли. Металл вспарывает нутро, вонзается в плоть и кости. Мир тонет в красном. Взгляд меркнет.

И я умираю так, как и жил: зажатый между тем, кем я никогда не был, и тем, кем мне никогда не позволили стать.