Розмари

Куртка словно сжимается вокруг меня, хотя на улице не так холодно, как кажется. Холод идет изнутри и пробирается в кровь. Дорога тянется дольше, чем должна, каждый шаг звучит громче, чем нужно. Я сознательно решила идти пешком. На машине я добралась бы за считаные минуты, но мне нужна была пауза. Время, чтобы дышать, думать, надеяться, что что-то изменится до моего прихода.

Начался дождь, мелкие капли едва ощутимо ложатся на кожу и волосы. Но мне все равно. Напротив, это даже приносит облегчение, будто вода способна смыть хотя бы крупицу липкого страха, сковавшего меня.

Мне навстречу идут люди. Пара, держась за руки, смеется так громко, что смех разносится по улице. Молодая мать укрывает ребенка в коляске от дождя, одновременно разговаривает по телефону и улыбается. Двое мужчин выходят из кафе с бумажными стаканами в руках, оживленно обсуждая что-то смешное. Их лица светятся, полны жизни. Я вижу их, но они не замечают меня.

Я то и дело нащупываю телефон в кармане куртки, проверяя, что пункт назначения все еще на месте, а не исчез, как дурной сон. Но точка упорно светится красным, неумолимая, словно крошечный огонек на экране, подталкивающий меня вперед.

Каждый шаг приближает меня, но дорога будто бесконечно растягивается. Ботинки давно промокли, руки заледенели, однако я иду, потому что должна.

Вскоре впереди возникает силуэт. Темный шпиль устремляется в небо, угловатый, чужой, зловещий. Путь к нему — узкая тропа с крутыми ступенями, уходящими вверх. Я останавливаюсь, дыхание прерывистое, ноги наливаются тяжестью.

Все внутри вопит, призывая повернуть назад. Ничто из того, что ждет меня там, наверху, не принесет спасения. Но затем я вновь вижу перед собой лицо Люсьена и слышу слова Вэйла, холодные и безжалостные: «Если хочешь, чтобы с ним ничего не случилось…»

Церковь появляется в конце пути, черный силуэт на фоне серого неба. Кладка древняя, испещренная дождями; камни темные и шершавые, словно незаживающие рубцы. Вокруг здания тянется острый забор, ржавый и колючий, будто призванный отпугнуть всякого, кто пришел без дозволения.

Я толкаю скрипучую створку ворот и ступаю на заросший дворик. Мокрая трава хлещет по ногам, между камнями пробивается мох, а в лужах тускло отражается небо. Лишь добравшись по неровной земле до двери церкви, я кладу ладонь на тяжелое дерево. Дверь поддается с протяжным, скорбным стоном, который эхом разносится по помещению.

Внутри прохладно, в воздухе витает запах пыли, старого камня и едва уловимого остатка давно истлевшего воска. Скамейки пусты, потрескавшееся дерево несет на себе следы времени. Над алтарем висит покосившийся крест с потускневшим металлом. Каждый мой шаг отзывается эхом от стен, подошвы стучат по каменному полу, словно удары. Я задерживаю дыхание, жду, что что-то шевельнется, но все остается неподвижным.

— Вэйл?

В тот же миг я слышу звук сверху. Резко вскидываю голову, взгляд скользит по темным балкам свода, затем выше, к винтовой лестнице, ведущей в башню. Звук повторяется: лязг, возможно, шаг.

Сердце бешено колотится. Я знаю, что он там. Ноги несут меня вперед, хотя каждый инстинкт во мне вопит остановиться. Лестница узкая, камень влажный, перила холодные под моими пальцами. Каждый шаг наверх звучит как приговор, и чем ближе я подхожу, тем громче он становится.

Наверху тихо. Ни голосов, ни шагов, лишь слабое постукивание дождя по тяжелым дверям. Окна безжизненны, их разноцветные стекла не пропускают свет и выглядят неживыми глазами.

Я ненадолго замираю, чувствуя, как холод пробирается сквозь одежду. И вдруг слышу удар, за которым следует боль, огненной волной пронзающая мой череп. А потом… ничего. Только тьма.

* * *

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я прихожу в себя. Секунды, минуты, может, часы. Все расплывается. Веки тяжелые, мир плывет, когда я пытаюсь их приоткрыть.

Пол подо мной холодный и твердый. Дыхание поверхностное, в голове стучит глухая пульсация. Когда взгляд проясняется, я вижу перед собой фигуру. Высокую, в черном, с лицом, скрытым за светодиодной маской, чьи глазницы мерцают резким светом. На контурах маски застыла циничная усмешка — та самая, что преследует меня месяцами. Сердце спотыкается, когда я узнаю его. Вэйл. Его фигура приближается, в руке — стакан, слабо поблескивающий в свете. В нем прозрачная жидкость.

— Пей.

Голос искажен, глух, будто доносится издалека. В горле пересохло, тело ослабло, сознание затуманено. Руки дрожат, когда стакан прижимают к моим губам. Я хочу сопротивляться, но не могу. Тело больше не подчиняется, воля хрупка, как бумага. Первый глоток прохладой стекает по горлу. Затем второй. На глаза наворачиваются слезы, жгущие изнутри, поскольку я знаю: у меня нет выбора. Я пью, пока стакан не опустеет.

Капля стекает по подбородку. Я не смахиваю ее. Просто смотрю в маску. В эту усмешку, высасывающую из меня последнюю надежду. Я чувствую себя плохо. Совсем плохо. Жар прокатывается по коже, а по спине одновременно ползет ледяной озноб. Выступает пот, руки неудержимо дрожат.

Внезапно желудок сводит судорогой, каждый вдох обжигает легкие, воздух застревает в горле. Кожа покалывает, одновременно немеет и болит, иголки пронзают руки. Сердце бьется неровно, спотыкается, грохочет в ушах. Начинается головокружение, свет меркнет, стены плывут перед глазами.

Из меня вырывается хрип. Ни крика, ни слова — лишь прерывистый звук. Паника пожирает меня быстрее любого яда, каждый удар сердца грохочет глухо и угрожающе.

Губы пересохли, в горле жжет. Слова с трудом прорываются наружу, надломленные, едва слышные:

— Пожалуйста… я… мне нужно воды.

Вэйл молча протягивает следующий стакан.

Несмотря на дрожь в пальцах, я хватаю его. Край стукается о зубы, но я пью. Глоток за глотком. Каждая капля проносится по мне, словно огонь. Слезы смешиваются с жидкостью, я уже не различаю, что идет изнутри, а что снаружи. Черт… нет. Мой взгляд скользит к нему, но он просто сидит напротив, спокойный и невозмутимый, будто это обычный вечер, какой у нас когда-то был. Как в те времена, когда все еще было в порядке. Но мы оба знаем, что в этом моменте нет ничего безобидного. Ни он, ни ситуация, в которой мы оказались.

Я чувствую подступающую тошноту. Чувствую: что-то не так. Снова и снова я словно теряю сознание, или мне так кажется. Тело начинает сводить судорогой.

Черт, что здесь происходит?

— Что ты сделал? — шепчу я так тихо, что это похоже на мысли вслух. Но он слышит. Под маской угадывается насмешливая улыбка — та, что одновременно влечет и разрушает меня.

— Я же говорил: ты никогда не сможешь меня оставить.

Мое сердце бешено стучит, не от страха, а от ярости и отчаяния. От осознания того, что уже слишком поздно.

— Почему? — голос срывается.

Он смотрит на меня с той холодной, спокойной нежностью, что с первой нашей встречи сводит меня с ума.

— Потому что ты сама об этом просила. Помнишь? Ты хотела освободиться от моей любви.

Горький смех срывается с моих губ, чужой, разбитый, будто не мой.

— Это не любовь.

Он наклоняется, его пальцы скользят по моей щеке.

— О, да. Это единственная любовь, которую я знаю.

Мои веки тяжелеют, тело обессилено — слишком слабо, чтобы принять правду, лежащую между нами. Я пытаюсь встать, пошевелиться, сделать хоть что-то, но тело не подчиняется. Мир начинает расплываться. Он поднимается и встает рядом. Я чувствую его тепло, дыхание на своей коже, когда он убирает прядь волос с моего лица.

— Ты будешь первой и последней, кого я когда-либо полюблю.

Мое сердце екает и замирает. Я должна была его ненавидеть. Должна была проклинать. Но остается лишь сожаление. А потом — ничего.

— Хотя бы покажи мне свое лицо. Я хочу видеть тебя, когда умру. Вэйл… — выдавливаю сквозь кашель.

Он ненадолго замирает. Мгновение тишины, такой тяжелой, что дыхание перехватывает. Затем медленно поднимает маску, и мир рушится.

Это… это не Вэйл.

— Люсьен?

Я не могу вымолвить ни звука. Тишина между нами тяжелей любых слов, застрявших в горле. Его улыбка остается холодной, самодовольной. Он слегка склоняет голову, наблюдает за мной с спокойствием, которое страшнее любой угрозы. Он упивается каждой секундой моего ужаса.

— Думаю, я очень неплохо его изображаю. Ты так не считаешь?

Его слова режут, пока до меня доходит: передо мной не Вэйл. Секунды тянутся бесконечно, я цепляюсь за мысль, что этого не может быть, что я ошибаюсь, что сейчас маска упадет и он исчезнет.

— Нет… — звук вырывается из меня — слабый, надломленный. — Ты не он.

Он тихо смеется, сдержанно, с оттенком веселья, почти с гордостью.

— Не волнуйся, все скоро закончится. Вэйл уже в пути, он тоже получил приглашение.

За спиной Люсьена я замечаю мерцающий красный огонек. Камера.

— Ты… ты дал мне яд? — слова с трудом срываются с губ, пальцы уже не кажутся моими.

Люсьен негромко смеется и наклоняется ближе.

— Яд? Да… ну, в некотором смысле. То, что ты выпила, действует медленно. Оно отнимает чувства постепенно. Сначала руки, потом ноги. Твое дыхание станет поверхностнее, сердце начнет колотиться — пока совсем не остановится. Ни милосердия, ни быстрой смерти. Только ожидание конца.

Меня душит спазм, слезы струятся по щекам.

— Почему…?

Он склоняет голову, почти задумчиво, словно сам размышляет, как лучше это объяснить.

— Ничего личного, Розмари. Пойми это. — Его голос звучит ровно. — Ты — средство достижения цели. Послание. У меня с Вэйлом незакрытый счет, а ты — единственный способ встретиться с ним там, где он сломается. — Он выпрямляется, взгляд остается ледяным. — Так что да, ты должна быть принесена в жертву. Не потому, что ты мне что-то сделала, а потому, что он любит тебя. И только потеряв тебя, он потеряет самого себя.

Дрожь пронзает тело, но мышцы не подчиняются. Я оседаю ниже, а его слова продолжают звучать внутри меня.

Холод ползет по венам, как зимний иней по стеклу. Мои руки — прежде живые — теперь безжизненно лежат на ткани брюк. Мир расплывается, а стук сердца превращается в едва уловимое, затихающее эхо.