Вэйл

Воспоминания

Трава у дерева примята, но не так, чтобы бросилось в глаза, а как от случайного прохожего. Я показал Розмари, что сделали мои руки. Ее лицо застыло маской, но взгляд впивался в меня, как раскаленное железо. Взгляд, который стоило бы заключить в раму, чтобы сохранить навеки.

Не разобрать, отмечен ли он страхом или свободой.

А может, и тем, и другим.

Дед мертв. Наконец-то. Но это еще не конец. Никто не должен спрашивать, где он, никто не должен его искать. Поэтому я возвращаюсь на старую фабрику.

Туда, где все началось, и где все закончится.

Тело больше не висит на дереве. Я снял его, поскольку не хочу, чтобы она видела его снова. Уж точно не в таком состоянии.

Добравшись до фабрики, я открываю багажник. В лицо ударяет тягучий сладковатый запах, но я не позволяю ему отвлечь меня. Я хватаю его, выволакиваю наружу, ощущая безжизненную тяжесть, и слышу глухой удар о землю. Если при этом ломаются кости — мне безразлично.

По частям затаскиваю его внутрь, сквозь гулкую пустоту здания, к лестнице, уходящей в подвал. Каждый шаг отзывается эхом. Там, внизу, в промозглом сыром полумраке, он и обретет свой последний приют.

Аннабель по-прежнему лежит там, неподвижная, ее тело уже тронуто тлением. Она не издает ни звука. Она не кричала, как остальные. Да и не могла, в конце концов.

Я «украсил» ее. На ее теле все еще болтаются ароматизаторы. Гротескная попытка преобразить смрад смерти в некое подобие торжественности.

Яблоко с корицей.

Сосна.

Ваниль.

И один зеленый, который я оставил из-за названия: «Frozen Breeze».

Впрочем, здесь скорее пахнет морозным разложением. На мгновение мелькает мысль: не добавить ли мишуру? Но даже у меня есть границы.

Скрестив руки на груди, я делаю шаг вперед.

— Еще не декабрь, а рождественские украшения и так чересчур переоценены, — бормочу я, в последний раз оглядывая ее.

Она стала мягкой, и в некоторых местах уже вскрылась. Кожа в отдельных участках отслаивается, плоть проминается при надавливании. Личинки распространились повсюду — крупные, жирные, белые твари, что извиваются между ее ребер и щек. Мгновнние меня подташнивает. Не из-за нее и не из-за того, что я делаю. А потому, что теперь мне еще придется заняться уборкой.

— Черт.

В этом-то и заключается подвох, когда занимаешься чем-то незаконным. Нельзя просто позвонить кому-нибудь или нанять клининговую компанию, чтобы они приехали и навели порядок. Нет… вся эта дрянь остается на тебе.

Я натягиваю перчатки, латекс плотно облегает пальцы.

Но, разумеется, нельзя обойтись без музыки. Тишина обернулась бы пустой тратой: она бы не возвысила грядущее, а лишь подавила. Поэтому я подхожу к радио и медленно поворачиваю регулятор, пока из динамиков не вырывается скрежет.

gloomy sunday — billie holiday

Я не отвожу от нее взгляда, пока музыка наполняет пространство.

— Узнаешь? — спрашиваю я, медленно обходя ее кругом.

Я прекрасно понимаю, что она не слышит меня и не может ответить. Но это неважно. Немного истории никому не повредит, даже мертвым.

— Автор этой мелодии — венгр Реже Шереш. Написал ее в тридцатых годах, в эпоху сплошного мрака. Говорят, эта песня толкала людей на самоубийство, настолько часто, что ее запретили. Газеты писали о трупах, рядом с которыми находили текст. Может быть, это просто легенда. А может, и нет. Но сама история доказывает, что в этой музыке скрыта сила.

Я приближаюсь, понижая голос:

— А потом пришла Билли Холидей. В сороковых. Ее голос сделал песню бессмертной. Она превратила песнь отчаяния в наследие, которое и по сей день, подобно яду, струится по венам.

Музыка окутывает нас, как вуаль. Я склоняюсь к ней.

— Эта песня уже многих увлекла в пропасть.

Инструменты готовы: клещи, болторез, топор. Я начинаю с нее. С Аннабель. Она лежит здесь уже слишком долго, наполовину укрытая пеленой тлена и насекомых. Ее рот лишь частично зашит, нити ослабли и разъедены разложением. Губы потрескались, потемнели и слегка приоткрылись. Ровно настолько, чтобы разглядеть пустоту, там, где исчез скорпион. Запах, вырывающийся из этой щели, впивается в дыхательные пути.

Мои пальцы вдавливаются в кожу ее руки. Та мгновенно поддается — липкая, влажная. Верхний слой отходит, словно тонкая перчатка; под ним обнажается разложившаяся ткань. Мне даже не требуется нож, поскольку плоть сама соскальзывает с костей, будто все сухожилия капитулировали. Суставы не хрустят, отделяясь с влажным рывком.

Я прикладываю топор к ее плечу. Удар проникает вглубь, но сопротивления почти нет. Слышится лишь глухое хлюпанье. Из раны сочится черная и густая жидкость, напоминающая перегоревшее масло; она тянется тягучими нитями между осколками костей и лезвием.

Когда я поворачиваю ее голову, полузашитый рот гротескно распахивается. Струя разжиженной мозговой массы вырывается из зияющей раны на виске, стекает по моей перчатке и капает на пол. Серая масса блестит — слизистая, пронизанная темными прожилками, а смрад поднимается горячим облаком.

Я просовываю руку под реберную дугу, тяну и проворачиваю. Органы превратились в рыхлые мешки. Местами они разорванны, их содержимое пачкает мои перчатки.

Один за другим я отделяю конечности. Кости негромко клацают, когда с них сползает плоть, и падают в вязкую смесь крови, гноя и трупного сока. Каждую отрезанную часть тела я укладываю в заранее приготовленные ящики. Пол под ногами уже скользкий, а останки прилипают к ботинкам, размазываясь при каждом шаге.

— Что, блядь, за мерзость! — срываюсь я, теряя терпение.

Некоторые останки прилипли к столу, другие застряли в волосах. Приходится рывком вырывать пряди. Они с треском отделяются от кожи головы, мокрые клочья волос с кусочками ткани остаются на моих перчатках. Под ними — еще больше этой массы: теплой, зловонной. Я сгребаю ее лопатой в ведро.

Закончив с ней, оборачиваюсь к нему.

Старый ублюдок лежит на спине посреди бетонного пола. Кожа все еще натянута, молочно-мутные глаза полуоткрыты. Я хватаю его под мышки, тяжесть неподатливая и вязкая. Когда поднимаю, из его горла вырывается влажный хрип. Похоже, воздух выдавливается из легких.

— Стоило бы затолкать ему в глотку мятную конфету. От него так мерзко воняет.

Я швыряю его на грязный стол. Удар заставляет металлические прутья дрожать, глухой стук разносится по помещению. Кровь, скопившаяся в нижних частях тела, проступает сквозь швы кожи и тонкими струйками растекается по поверхности.

Нож идет не так легко, как с Аннабель. Кожа сопротивляется, так как плоть плотнее и эластичнее. Каждый разрез приходится делать глубже.

Я продолжаю резать, и кровь течет без конца. Вес конечностей тянет вниз, пока я отделяю их от туловища. Кости трескаются, хрящи громко хрустят.

Я беру руку, шутливо машу ею — будто приветствую самого себя — и укладываю в черный мусорный мешок. Следом отправляются ноги, они тяжелее и сильнее сопротивляются. Чтобы отделить голову, приходится нанести три мощных удара топором, пока позвонки не сломаются. Разрез получился аккуратным, но из шеи по-прежнему сочится кровь.

— Блядь, — выдыхаю я, измученный и раздраженный всей этой дрянью. Но нужно продолжать.

Органы извлекаю по одному, в отличие от Аннабель, они тяжелые и склизкие. Каждое движение в мешке заставляет пластик хрустеть. Конечности, торс, голова — все отправляется в ящики, застеленные двойной пленкой, чтобы ничего не просочилось наружу.

Все, что осталось на столе, сгребаю лопатой в последний мешок. Волокна мяса, лоскуты кожи, останки. Крепко завязываю узел и ставлю мешок к остальным. Черные мешки и запечатанные ящики выстраиваются у стены. Пол влажный, отливает темным блеском.

Я наклоняю голову, тяжело дыша. Перчатки пропитались влагой от работы. Из ящиков и мешков все еще просачивается трупная жидкость. Она стекает мутными ручейками по бетону, собираясь в темные лужицы.

Пиздец! Я думал, двойная пленка послужит надежной защитой. Едкий, сладковато-гнилостный запах разъедает дыхательные пути. Отвратительно. Все нужно немедленно погрузить в машину. Я резко выдыхаю и поднимаю первый мешок. Тяжесть тянет руки, масса внутри колышется и глухо булькает. Я тащу груз наружу, а затем загружаю в багажник.

Обратно в подвал. Снова хватать, снова тащить. Ящики, мешки, каждый набит мясом, костями и тем, что осталось.

Постепенно все уложено. Машина заполнена до краев.

Я возвращаюсь в подвал. Запах въелся намертво. Кровавые следы тянутся по полу, словно тонкие линии; лоскуты кожи прилипли к металлическим прутьям стола, в щелях застыла темная, засохшая слизь. Эту мерзость нужно убрать.

Из смежного помещения достаю ведро, наполняю водой и добавляю отбеливатель. Резкий запах тут же пробивается сквозь смрад разложения.

Я скребу пол, вдавливая щетку в каждую щель. Красные разводы стекают в серую, грязную жижу. Снова и снова выжимаю тряпку, приношу свежую воду и продолжаю. Это утомительно, но скоро все будет готово.

Я тщательно протираю стол, лезвием удаляю последние следы, пока не обнажается чистый металл. После этого перехожу к следующему этапу: обрабатываю стены, пол, сток — пока не исчезает даже малейшая капля. Работа кажется бесконечной. Каждый квадратный сантиметр обязан быть безупречно чистым, а каждая улика полностью уничтоженной.

Когда я выключаю свет в подвале, ночь уже плотным, тяжелым покрывалом окутывает все вокруг. Запах отбеливателя въелся в одежду и настойчиво бьет в ноздри, пока я поднимаюсь по ступеням. Белые, неутомимые личинки по-прежнему струятся тонкими ручейками. Что-то ползет по запястью. Я сжимаю пальцы, ощущаю хруст под ногтями и небрежно стряхиваю остатки на штанину.

Багажник ждет — распахнутый, до краев набитый черными мешками и ящиками, неподвижными и безмолвными. Я захлопываю крышку; глухой удар разносится эхом. Обхожу машину, открываю дверь водителя и опускаюсь на сиденье. Короткий поворот — двигатель оживает, а вместе с ним включается и радио.

И тут появляется она. Песня, которая, словно незваный гость, втискивается между сиденьями:

can't help falling in love — elvis presley

Мелодия льется мягко, почти невесомо, неся в себе чистоту, которая резко контрастирует с тем, что покоится в грузовом отсеке. Она пронизывает салон и ложится на каждую вибрацию воздуха, сливаясь с металлическим запахом и сладковато-гнилостным послевкусием трупной жидкости, все еще прожигающим мои ноздри.

Я усмехаюсь.

— Какая дрянь, — бормочу я, но песню не выключаю. В каком-то смысле она подходит.

Улицы пусты. Фонари проплывают мимо с ровной периодичностью. Каждый световой круг на мгновение приоткрывает вид в грузовой отсек, туда, куда никому не следует заглядывать. Я покидаю город, направляясь в темноту, на север, где асфальт постепенно становится все более неровным. Там меня ждет свалка металлолома.

Она укрыта между ржавыми железнодорожными путями и заброшенными складскими ангарами. Официально она закрыта, но неофициально доступна для людей вроде меня. Однажды я помог ее владельцу выбраться из цифровой западни.

Его дочь стала жертвой взлома телефона. В скрытой папке обнаружились видео и фото, которым лучше было никогда не видеть дневного света. С тех пор он знает, что он мне обязан. И знает, что я никогда ничего не забываю.

Я медленно въезжаю через скрипучие ворота, мимо гор искореженных кузовов и замасленных блоков двигателей.

Нахожу место у поваленной стенки контейнера, паркуюсь, открываю водительскую дверь и выхожу. Прохладный утренний воздух бьет в лицо. Щебень тихо хрустит под ботинками, пока я иду к эстакаде. Я прислоняюсь к ржавому металлическому краю, руки глубоко в карманах, и окидываю взглядом хаос из разбитых авто и покореженного металла. На горизонте небо неспешно, умиротворенно переливается новыми оттенками. Солнце пробуждается, но до моего сна еще далеко.

В багажнике покоятся оба тела. К чему их упаковывать? К чему рисковать, разбрасывая кровавые следы, если можно заставить все исчезнуть разом? Полностью. В одной машине. В едином проклятом комке.

В последний раз сажусь в машину, закрываю дверцу и оставляю двигатель работающим. В зеркале заднего вида вижу свое лицо. Ни гордости, ни облегчения. Лишь спокойствие и следы бессонной ночи.

Автомобиль медленно, буквально сантиметр за сантиметром, въезжает на платформу. Когда он окончательно замирает, я вынимаю ключ и выхожу. Какой смысл запирать, если это финал? Палец на мгновение зависает над кнопкой на панели управления. Не из-за сомнений, а скорее по устоявшейся привычке. Затем я все же нажимаю на кнопку.

Машина оживает с глухим рокотом, от которого дрожит бетон под ногами. Грохот усиливается, как только пресс приходит в движение.

Автомобиль стонет, поддается, изгибается и ломается. Из багажника вырывается глухой хлопок. Был ли это звук ломающегося черепа или просто лопнувшего заднего фонаря — значения уже не имеет. Последний звук — протяжный, вязкий треск — чересчур густой, чтобы выглядеть безобидным. А затем все погружается в тишину.

То, что еще недавно было машиной, теперь лишь искореженный блок из стали. Безжизненный, бессмысленный, без единой зацепки. Я слегка наклоняюсь вперед, разглядывая результат. Как легко можно обойти систему и заставить людей исчезнуть.

— Сровнять с землей, — вырывается шепот.