Вэйл

Воспоминания

Не знаю, что именно потянуло меня к этому шкафу. Возможно, запах старой бумаги. Может, тот единственный хаотичный уголок в ее маленьком мире, который так и не удалось привести в идеальный порядок. А может, какая-то часть меня просто знала, что там меня ждет нечто важное. Нечто, что наконец покажет, насколько глубоки ее раны.

Ведь порой вещи кричат, даже не издавая ни звука. И ее дневник вопил моим именем. Он лежал под стопкой старых книг, черный, из кожзаменителя, с чуть потрепанным краем. Почти незаметный, если не обращать внимания на мельчайшие детали. Ни замка, ни защиты. Созданный будто специально для того, чтобы я его нашел.

Конечно же, я забрал его, чтобы узнать все о своей королеве. Сейчас я сижу на полу в гостиной, прямо у полки, заполненной ее книгами. Открываю дневник. Ее почерк бросается в глаза. Это не почерк писательницы, а почерк ребенка.

То неровный, то украшенный цветочком или другим рисунком. Такой рассеянный и игривый, каким бывает только у детей. Я читаю всего несколько строк, и этого хватает, чтобы задержать дыхание.

Его пальцы на ее руке…

Его голос в темноте, когда она лежит в постели…

Угрозы…

Слезы…

Чувство вины…

Сегодня я сказала ему, что у меня болит живот.

Но он все равно пришел.

Он велел мне быть послушной.

Сказал, если я буду хорошей, то не будет больно.

От него пахнет леденцами.

Этими зелеными. Которые я никогда не любила.

МАМА👎

Он сказал, что я красивее мамы.

И что он любит меня больше всех остальных.

Кажется, я что-то сделала не так.

Но я не знаю, что именно.

Сегодня было уже в третий раз.

Потом мне чуть не стало плохо.

Но я сдержалась.

Он сказал, что нельзя оставлять следы.

Я снова молилась.

Чтобы завтра он не проснулся.

Я НЕНАВИЖУ

ТЕБЯ!

* * *

Сегодня я снова не смогла уснуть.

Потому что знала — он придет.

Он всегда приходит по ночам.

Когда бабушка спит, а настенные часы в прихожей громко тикают.

И вот он уже стоит в моей комнате.

От него пахнет потом.

Он говорит, что я должна молчать и быть послушной.

Но я ведь всегда послушная. Всегда.

Сегодня я впервые подумала,

что лучше бы мне больше не просыпаться.

Может, тогда бабушка это заметит.

Может, тогда она наконец обратит внимание.

Однажды я притворилась, что сплю,

но он все равно это сделал.

А потом сказал, что я не должна никому рассказывать.

Что иначе все разрушится.

Я не хочу, чтобы все разрушилось.

Перед глазами — красное, а все остальное погружается в черноту. Я не могу определить, сколько сейчас времени. Где-то тикают часы, но их звука не слышно, только собственное дыхание. Я застыл в темноте; лишь экран и маленькая лампа рядом источают свет. Но ярче всего сияют ее слова.

Сегодня я снова не смогла уснуть.

Потому что знала — он придет.

Я читаю это снова и снова.

Что-то внутри меня кричит, но крик не вырывается наружу. Ей было девять. Девять гребаных лет. Ребенок. Моя маленькая Розмари. Такая маленькая и такая чудовищно одинокая. Никто ее не услышал. Что он ей сказал? Чтобы была послушной? Я вырежу «послушная» у него на глотке.

Я захлопываю дневник и отталкиваю его прочь. Не в силах смотреть на него, поскольку перед глазами возникает ее лицо. Так ясно, так близко. Ребенок в своей постели, неподвижный и безмолвный, ждущий помощи, которой так и не будет. Вместо протянутой руки спасения — угрозы, леденящий холод и гнетущее молчание. Никто не прижал ее к себе. Никто. Но теперь ее обнимут, каждая напряженная от ярости мышца. В воздухе беззвучно застывает клятва: отыскать его и сломить.

Я перестаю слышать что-либо, лишь слово пылает перед внутренним взором: «Дедушка».

Я пробегаю глазами по абзацам, погружаясь в обрывочные фразы и детскую безысходность. В то, как она писала не литературным языком, а чистой паникой. Она спрятала это, заперла. Это не предназначалось для меня, и все же теперь принадлежит мне.

Мои руки дрожат от гнева.

Мне хочется закричать, но голос пропадает. Остается лишь жгучее желание что-то разрушить. Кого-то, кого я еще не знаю, но уже отчетливо вижу перед собой. Старого, морщинистого, отвратительно жадного. А рядом с ним — Розмари, такая крохотная и перепуганная этим монстром.

— Как ты мог с ней так поступить?

Я медленно поднимаюсь. Ноги будто налиты свинцом. В голове — буря, но все же я нахожу путь к компьютеру.

— Ну что ж, посмотрим, старик, — беззвучно шепчу я.

Это не займет много времени, так как я не новичок. В открытых базах данных его нет, но я нахожу следы. Все начинается с имени, которое Розмари однажды упомянула в дневнике. Оно всплывает в старом PDF-файле пенсионного фонда, запрятанное за тремя слоями устаревших систем защиты.

Отсюда нить тянется дальше: поставщик электроэнергии, реестр недвижимости, даже пожертвование католической общине. Я усмехаюсь, видя, как беспечно люди обращаются с данными, считая себя незначительными. Но никто не бывает незначителен, если хранит темную тайну.

В конце концов я нахожу и его адрес. Дом в Богом забытом захолустье в двести душ, из которых сотня наверняка уже мертва или в маразме. Место, где никому нет дела до других, потому что все заняты лишь тем, что кивают друг другу при встрече.

Я резко втягиваю воздух, увидев спутниковый снимок. Крохотный участок, заросший сад, почтовый ящик. Дорога едва заасфальтирована, почти не освещена и едва ли охраняется. Идеально. Но я не мчусь туда сразу. Хочу быть готовым. Хочу не просто найти его, а наблюдать. Хочу знать, как он живет. Когда дышит. Когда он один, а когда нет.

Через два дня мой автомобиль с тонированными стеклами стоит неподалеку от автобусной остановки, ведущей в деревню.

Ждать.

Наблюдать.

Стать невидимым в потоке остальных.

Сначала появляется его жена. Седоволосая, сгорбленная, несет сетку с яблоками. Выглядит добродушно, словно ни о чем не подозревает. Настолько невинная, что от этого почти больно.

Затем — он. Голос. Тот самый проклятый голос, что шептал по ночам, когда ей было всего девять. Слегка сгорбленная спина, неторопливая походка, но глаза… настороженные. Полные угрозы.

День за днем я наблюдаю за его обыденной жизнью. Они никогда не покидают дом вдвоем, он неизменно держится позади, всегда в одиночестве. Привычки отчетливо вырисовываются: момент, когда раздвигаются шторы, когда окно приоткрывается лишь на узкую щель, когда он усаживается на кухне с газетой. Лица, жесты, распорядок дня — все тщательно фиксируется, все продумывается. И постепенно становится очевидно, что он даже не подозревает, что грядущее уже невозможно остановить.

— Ты разрушил ее, — звучит мой голос, хриплый и шершавый от ярости. — И я уничтожу тебя.

Потому что любовь — это не всегда свет. Порой это проклятие, которое носят с улыбкой.