На следующее утро я проснулась с твёрдым убеждением, что либо я сошла с ума, либо мир сошёл с ума, либо мы сошли с ума вместе и теперь будем весело проводить время в одной палате. Будильник не успел прозвенеть в семь, я нажала «отбой» в шесть сорок пять — традиция есть традиция, даже если накануне ты разговаривала с начальником-котом в магической канцелярии.

Я заварила кофе. Растворимый. Потому что пока ещё не заслужила настоящий.

А потом остановилась.

— Слушай, — сказала я своей кружке. — А почему, собственно, я до сих пор пью эту бурду? У меня есть деньги. У меня есть кофемашина, которую я подарила себе на Новый год и ни разу не открыла. У меня есть…

Кружка молчала. Но мне показалось, что она чуть подвинулась в мою сторону.

— Ладно, — сказала я. — Уговорила.

Кофемашина стояла в шкафу, заваленная бумагами. Я достала её, протёрла пыль, вставила фильтр. Зерна молотого кофе нашлись в том же шкафу — я купила их полгода назад, когда была уверена, что «с понедельника начну новую жизнь». Понедельников с тех пор было много, а новой жизни — ноль.

Кофе закапал в чашку. Запах — настоящий, глубокий, с нотками шоколада и чего-то ещё. Я закрыла глаза и вдохнула.

— Я скучала, — сказала я кофе.

Кофе не ответил. Но я была уверена, что он меня понял.

Через час я стояла на пороге квартиры Гоши. В сумке — бланки, кружка (на всякий случай) и термос с свежесваренным кофе. Я решила, что если уж учить духа чайным церемониям, то самой нужно быть в правильном настроении.

— Гоша, — позвала я, открывая дверь. — Я пришла. С кофе. Настоящим.

— Я тоже с кофе, — ответила стена виноватым голосом. — Только он, кажется, перегрелся.

Я заглянула на кухню. Чайник стоял на плите и тихо шипел. Пар валил из носика такими клубами, будто чайник пытался задымить помещение. Рядом — три кружки, ровно выстроенные в ряд. В одной из них что-то булькало.

— Гоша, — сказала я терпеливо. — Какая температура кипения воды?

— Сто градусов, — гордо ответил дух.

— А какая не должна превышать, если ты не хочешь, чтобы чай стал агрессивным?

Стена задумалась.

— Девяносто пять? — неуверенно спросил Гоша.

— Девяносто пять, — подтвердила я. — Сто градусов — это кипяток. Кипяток — это больно. Никто не хочет пить чай, который может дать сдачу.

Я выключила плиту, перелила воду в заварник. Кружки переставила подальше от края стола.

— И кружки нельзя ставить на край, — добавила я. — Они падают. Бьются. А потом ты будешь пить чай из треснутой кружки и думать о бренности бытия. Иногда это полезно, но не каждый день.

— Я думаю о бренности бытия постоянно, — тихо сказал Гоша. — Не потому что хочу. Просто когда сидишь в стене столько времени, других тем для разговора не остаётся.

Я вздохнула.

— Давай начнём сначала. Урок первый: чай. Заварник должен быть тёплым, но не горячим. Температура воды — не выше девяносто пяти градусов. Заварка — одна ложка на чашку, плюс одна на заварник. Время заваривания — три минуты. Не пять, не десять. Иначе чай становится горьким и обиженным.

— Чай может обижаться? — удивился Гоша.

— Всё может обижаться, Гоша. — Я провела рукой по обоям. — Даже стены.

Стена чуть дрогнула. Мне показалось, или Гоша действительно обиделся?

— Не на тебя, — добавила я. — На жизнь. Ладно, дальше.

Урок второй: кружки.

— Они должны стоять устойчиво, — объясняла я, переставляя посуду. — Не на краю. Не на стопке бумаг. Не на углу стола, где их может задеть локтем.

— А если их задевают локтем? — спросил Гоша.

— Тогда они падают. А если они падают, то бьются. А если бьются — это проблема. Потому что осколки магические кружки разлетаются не только в этой реальности, но и в соседних.

— Ужас, — сказал Гоша.

— Вот именно. Поэтому кружки — подальше от края.

Я расставила их по центру стола. Три кружки — ровно, как на параде.

— А носки? — спросил Гоша. — Я же их перекладываю. Это плохо?

— Это не плохо, — осторожно сказала я. — Но есть нюансы. Носки не должны попадать в ящик с вилками.

— Почему?

— Потому что вилки — это острое. А носки — это мягкое. Они несовместимы, как огонь и вода. И потом, когда человек ищет вилку, а находит носок, у него возникает когнитивный диссонанс. А когнитивный диссонанс — это стресс. А стресс — это…

— Плохо? — подсказал Гоша.

— Плохо, — подтвердила я. — Особенно для тех, кто и так живёт на грани нервного срыва. Таких, как я, например.

— У Вас нервный срыв? — Гоша заволновался. — Я не хотел! Я просто думал, что если носки будут в ящике с вилками, то человек их точно найдёт! Потому что вилки ищут часто!

— Гоша, — я села на стул. — Носки ищут в ящике с носками. Вилки ищут в ящике с вилками. Если ты перекладываешь их местами, человек не находит ни то, ни другое. Он просто сидит на кухне и плачет. А плачущие люди — это не то, что нужно для уюта.

— Я не знал, — голос Гоши стал совсем тихим. — Я хотел как лучше.

— Я знаю, — я вздохнула. — В этом твоя главная проблема, Гоша. Ты хочешь как лучше, а получается как всегда. Как у всех.

— Это плохо?

— Это нормально, — я налила чай в кружку. — Просто нужно учиться. Давай попробуем ещё раз. Представь, что ты — не дух, а человек. И ты хочешь создать уют. Что ты сделаешь?

Гоша задумался.

— Заварю чай, — сказал он. — Поставлю кружку на стол. Переложу носки с пола в ящик.

— В какой ящик?

— В… ящик для носков? — неуверенно спросил он.

— Вот, — я кивнула. — Уже прогресс. А с чаем что сделаешь?

— Подожду, пока остынет до девяноста пяти.

— А потом?

— Потом… отдам человеку.

— И всё?

— И всё, — Гоша помолчал. — А что ещё нужно?

Я посмотрела в окно. За ним — серое небо, мокрый асфальт, белка на ветке. Обычный день, ничего особенного. Но в этом дне вдруг появилось что-то такое, чего не было раньше. Может быть, кофе с настоящим кофейным ароматом. Может быть, разговор со стеной, который не казался странным. Может быть, просто — усталость, которая перестала быть тяжёлой. Стала просто усталостью. Как после долгой прогулки, когда ноги гудят, а на душе — тишина.

— Иногда ничего больше и не нужно, — сказала я. — Просто чтобы тебя кто-то ждал. С чаем. И чтобы чай не был агрессивным.

Я сделала глоток. Чай был тёплым, чуть горьковатым, с ароматом бергамота. Я не помнила, когда в последний раз пила чай, который заваривала не для кого-то, а для себя. То есть нет, я пила чай для себя всегда. Но это был чай «быстро, лишь бы согреться». А этот — чай «посиди, подумай, никуда не спеши».

— Можно, я попробую? — спросил Гоша.

— Попробуй что?

— Ну… материализовать что-нибудь. Не пугающее, не страшное. Просто… приятное.

— Попробуй, — разрешила я. — Только осторожно.

Из стены вырвался слабый свет. Тёплый, золотистый. Он скользнул по столу, по кружкам, по моей руке. А потом на столе появился букет.

Полевые цветы. Ромашки, васильки, колокольчики. Красивые, нежные, пахнущие летом.

Но сушёные.

Я взяла букет в руки. Цветы были сухими, ломкими, как старая память.

— Гоша, — я улыбнулась. — Это очень красиво. Но они сушёные.

— Я хотел как лучше, — виновато сказал дух. — Я пытался сделать их живыми, но не получилось. Наверное, у меня руки из другого измерения.

— Сушёные цветы — это тоже красиво, — сказала я. — Они напоминают о том, что всё проходит. И это нормально.

— Правда? — Гоша обрадовался.

— Правда. Я поставлю их в вазу. Как напоминание.

Я нашла в шкафу старую банку, налила воды. Сушёные цветы в воде выглядели странно — как будто пытались вернуться к жизни, но не могли. Как и я, если честно.

— А можно ещё один вопрос? — осторожно спросил Гоша.

— Давай.

— Почему Вы помогаете мне? Вы могли уйти. Сказать, что это не Ваше дело. И никто бы не узнал.

Я отставила кружку. Посмотрела на стену. На обои в цветочек, на трещины, на то место, где был дверной проём размером с мышь.

— Потому что у тебя не дом, а стена — сказала я. — А у меня нет ничего, кроме кофе и кружки с треснувшей ручкой. Мы с тобой похожи, Гоша. Мы оба застряли. Ты — в стене. Я — в своей идеальной жизни. Только ты хотя бы пытаешься. Чай греешь, носки перекладываешь. А я — просто пью растворимый кофе и жду, когда что-то изменится.

— И что изменилось? — спросил Гоша.

— Ты, — ответила я. — Ты появился.

Стена замолчала. Потом Гоша тихо сказал:

— У меня есть для Вас кое-что.

Из стены вылетел маленький свёрток. Я развернула его — внутри оказалась старая пуговица. Деревянная, с двумя дырочками.

— Это от моего первого хозяина, — пояснил Гоша. — Он подарил мне, когда я только начал работать. Сказал: «Запомни, Гоша: дом — это не стены. Дом — это пуговица, которую пришивают туда, где оторвалась. Если никто не пришивает — значит, дом не нужен». Я храню её, как напоминание.

— О чём?

— О том, что я ещё нужен.

Я сжала пуговицу в кулаке. Она была тёплой, как будто её только что держали в руках.

— Спасибо, Гоша, — сказала я. — Я тоже буду хранить.

Я спрятала пуговицу в карман. Рядом с бланками, справками и кружкой с отбитой ручкой.

— Ладно, — я встала. — Мне пора. Завтра пойду к Бабе Зине. За справкой. А ты пока тренируйся.

— В чём? — спросил Гоша.

— Не кипятить чай до ста градусов. И не перекладывать носки в ящик с вилками.

— А кружки?

— Кружки — подальше от края.

— Я постараюсь.

— Я знаю. — Я надела сумку на плечо. — Завтра проверю.

На пороге я оглянулась. Квартира выглядела почти уютно. Сушёные цветы в банке, три кружки на столе, чайник на плите (выключенный, остывающий). И вздохи в стене, которые теперь казались не страшными, а знакомыми.

— Гоша, — сказала я. — Ты молодец. Серьёзно.

— Правда? — голос духа засветился счастьем. — Вы правда так думаете?

— Правда. У тебя просто руки кривые. Но это лечится.

— Чем?

— Практикой.

Я вышла. Закрыла дверь.

На улице шёл дождь. Я достала зонт, подумала — и убрала обратно. Не потому что хотела промокнуть. А потому что в этом дожде было что-то тёплое. Осеннее. Домашнее.

Я зашла в кофейню на углу. Бариста — парень с татуировкой на шее — узнал меня.

— Американо? — спросил он.

— Американо, — кивнула я. — С собой.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Не иронично. Просто — улыбнулась.

Дома я поставила кофе на стол, села напротив окна. На подоконнике замиокулькас выпустил новый лист. Маленький, светло-зелёный.

— Смотри, — сказала я цветку. — Я сегодня пила настоящий кофе. Два раза. И разговаривала со стеной. И меня не закрыли в психушке.

Замиокулькас молчал. Но я знала — он гордится мной. Я достала пуговицу Гоши. Покрутила её в пальцах.

— Дом — это не стены, — прошептала я. — Дом — это пуговица, которую пришивают туда, где оторвалась.

Мой дом был с оторванными пуговицами. Но никто не пришивал. Потому что я не разрешала.

— Может быть, пора разрешить? — спросила я у крана.

Кран молчал. Но мне показалось, что он чуть-чуть капнул. В знак согласия.

Я заварила второй кофе. Настоящий. Из зернового. И не подумала, что «не заслужила».

Потому что заслужила.

Мы все заслуживаем настоящий кофе.

Даже если мы — неликвидные объекты с плохой ликвидностью.

Даже если мы — заперты в стене.

Даже если руки у нас из другого измерения.

Особенно тогда.