Прощай, Бен. Когда ты найдешь это письмо, я буду на пути в Н., возможно недалеко от моста и кладбища, возле домов, плывущих под мачтами антенн, с флагами пестрых балконов — ах, к сожалению, эти флаги не в мою честь, не в честь дезертира, который просит о снисхождении, обращаясь к толстой шее и аккуратно выбритому затылку (ибо Шафхойтлин не удостоит меня взглядом), — дезертира, который хочет получить новые заказы и предлагает миролюбие и уступки, — нет, только не это, никакого гнилого мира, никаких компромиссов, которые ты потом сама себе будешь извинять тем, что ты стала наконец взрослой, научилась порядку, если не подчинению, как это и положено человеку, когда ему около тридцати — возраст, который, я как-то слышала, называют возрастом Христа.
Бен, Бен, и сердце у меня падает, горло сжимается, и карандаш валится из окаменевших пальцев: внезапно мне снова пришло на ум, почему я тебе пишу. Прощальное письмо как по готовому образцу. Когда ты получишь это письмо… Записка самоубийцы: мне и вправду кажется, пока я пишу эти строки, что жизнь моя оборвется в тот миг, когда я заклею этот конверт, или что с того дня, как я отсюда уеду, мне останется только работа и работа, как тщетная попытка заполнить страшную пустоту…
Прости мне минутную слабость: я возвращаюсь к Шафхойтлину, но не растерянной и не сломленной. Я не написала книгу, чтобы бросить ее в пасть этой фабрики домов в Н. и позволить ее уничтожить. Он должен, должен найтись, мудрый синтез Сегодня и Завтра, унылого блочного строительства и веселой живой улицы, Необходимого и Прекрасного, и я напала на его след, может быть, я высокомерна и, увы, часто слишком робка, но однажды я найду этот синтез.
О боже… только еще одна дорогая моему сердцу картина: как я смогу жить без обруча света на потолке, без сладостного, отдающего гарью запаха волос у тебя под мышками, без твоих бедер, твоей спины, на которой я пальцами писала стихи, без твоих твердых рук. Они обнимали меня, шутливо оберегая, они заставили меня познать мое тело — меня, мои плечи и бедра, грудь и живот — и, наконец, познать страсть, о которой я читала в книгах… это был крик, еще недоверчивый, в нашу первую или вторую ночь, мой прерванный и недоверчивый крик, когда я мчалась по какому-то переулку, между раскаленных южным солнцем стен, без единого окна, лишь узкие, зарешеченные ворота, пробегая мимо, я вижу дикие цветы, кусты лавра, дерево с гранатово-красными плодами…
Перевод И. Зильбермана.