ДЖУЛИЯ

Колени Луки подгибаются. Он падает, и я опускаюсь рядом с ним на колени, протягиваю к нему руки и зову по имени. Я чувствую, как его кровь пропитывает мою одежду.

— Лука! — Его имя срывается с моих губ, когда я пытаюсь приподнять его и посмотреть на лицо. — Лука, держись. Пожалуйста, держись.

Его глаза открыты, но взгляд расфокусирован, дыхание поверхностное и учащённое. Ужас пронзает каждый нерв моего тела. Рана в его боку всё ещё кровоточит, и крови, кажется, слишком много.

Над нами появляется Ромео, его лицо мрачно, оно покрыто сажей, а левое плечо потемнело от крови из его собственной раны. Он опускается на колени рядом с Лукой, сразу же прижимает руки к ране и надавливает с такой силой, что Лука ахает и его глаза закатываются.

— Нам нужно его перенести, — напряженным голосом говорит Ромео. — Подгоните машину к восточному въезду. Карло, расчисти дорогу. Мы везём его в ближайшее убежище.

Вокруг нас появляются солдаты, они двигаются быстро и целенаправленно, что кажется нереальным на фоне тел, дыма и едкого запаха пороха, который ощущается даже на вкус. Кто-то обматывает Луку чем-то вроде бинта, затягивая его так туго, что тот издаёт звук, похожий на стон или всхлип. От этой уязвимости у меня внутри что-то обрывается.

Всё это похоже на фильм, как будто ничего из этого не может быть правдой, всё происходит одновременно слишком быстро и слишком медленно. Но это правда, и каждый раз, когда меня накрывает это чувство, я боюсь, что потеряю его.

— Я здесь, — говорю я ему, обхватив его лицо руками и стараясь не думать о том, что означает то, что его глаза закрылись. — Я здесь, Лука. С тобой всё будет в порядке. С тобой всё должно быть в порядке. Ты меня слышишь? Ты не можешь умереть.

Слова застревают у меня в горле, я задыхаюсь. Мне так много нужно сказать, но нет времени. Его кожа бледнеет под слоем крови и грязи, а дыхание с каждой секундой становится всё более прерывистым.

Ромео и ещё один солдат поднимают Луку. Я с трудом поднимаюсь на ноги, они так трясутся, что я едва не падаю, и иду за ними, пока они несут Луку через склад к выходу.

Ночной воздух кажется свежим и чистым, несмотря на то, что мы находимся рядом с доками, после душного, наполненного дымом склада. Я дрожу, пока мы идём к чёрному внедорожнику с заведённым двигателем и открытой задней дверью.

Несмотря на спешку, они аккуратно усаживают Луку на заднее сиденье, и я сажусь рядом с ним. Его голова оказывается у меня на коленях, кровь пропитывает мою испорченную одежду, и я прижимаю руки к импровизированному бинту, обёрнутому вокруг его торса, пытаясь остановить кровотечение, хотя понятия не имею, правильно ли я делаю.

Мне хочется разрыдаться от отчаяния: я могу безупречно организовать званый ужин, но не знаю, как спасти жизнь любимого человека.

Ромео садится на переднее пассажирское сиденье и начинает отдавать указания водителю. Склад остаётся позади, а мы мчимся по улицам, которые в этот час почти пусты. Город проносится мимо в размытом свете уличных фонарей, а я не могу отвести взгляд от лица Луки, ловя каждое изменение в его дыхании, каждое движение его век.

— Останься со мной, — снова и снова шепчу я, и эти слова превращаются в мантру. — Пожалуйста, Лука. Пожалуйста, останься со мной. Ты мне нужен. Ты нужен ребёнку. Ты не можешь нас бросить. Не сейчас.

Мне кажется, что его рука касается моей, но я знаю, что, скорее всего, не так. Он без сознания, и я не знаю, придёт ли он в себя. У меня такое чувство, будто сердце вот-вот разорвётся.

Дорога занимает двадцать минут, и каждая секунда растягивается на часы, усугубляемые всё более поверхностным дыханием Луки и теплом его крови, растекающимся по моим рукам. К тому времени, как мы подъезжаем к неприметному дому из бурого песчаника в незнакомом мне районе, всё моё тело дрожит от адреналина и ужаса.

Дверь открывается ещё до того, как мы полностью останавливаемся у тротуара, и на пороге появляется мужчина лет шестидесяти с седыми волосами и пронзительным взглядом. Он уже надевает латексные перчатки. За его спиной внутреннее пространство дома освещено, как операционная, и я вижу медицинское оборудование, которое выглядит слишком сложным для жилого помещения.

— Огнестрельное ранение в левый бок, — говорит Ромео, когда они с водителем вытаскивают Луку из машины. — Пуля попала в него минут двадцать назад. Он потерял много крови.

Врач кивает и жестом показывает нам на дом.

— Отнесите его в дальнюю комнату. Быстро.

Я едва переставляю ноги, покрытые кровью Луки. В доме тепло и пахнет антисептиком, а комната, в которую его заносят, превращена в подобие операционной: здесь есть операционный стол, мониторы и оборудование, назначение которого я не могу определить. Луку укладывают на стол, и врач тут же снимает импровизированную повязку, обнажая рану. Она хуже, чем я себе представляла: рваная дыра в боку, из которой всё ещё медленно сочится кровь, края рваные и воспалённые. От этого зрелища у меня темнеет в глазах и подступает тошнота.

— Пуля всё ещё там, — говорит врач, осматривая рану. — Похоже, она не задела важные органы. Но он потерял много крови, и мне нужно вскрыть рану, чтобы оценить внутренние повреждения и извлечь пулю.

— Будет ли он... — мой голос срывается, и мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу продолжить. — Будет ли он жить?

Врач впервые смотрит на меня нейтральным взглядом.

— Не буду вас обманывать, он в тяжёлом состоянии. Но рана не смертельна, если действовать быстро. Мне нужно немедленно подготовить его к операции. — Он поворачивается к Ромео. — Уведи её отсюда. Ей не стоит этого видеть.

— Нет. — Я с трудом выдавливаю из себя это слово, внезапно испугавшись, что меня заставят уйти и я больше никогда его не увижу. — Я его не брошу.

— Мисс, это будет...

— Мне всё равно, как это будет. — Я подхожу ближе к столу, к Луке, и беру его за руку. Его кожа холодная и влажная, а дыхание такое прерывистое, что мне приходится следить за его грудной клеткой, чтобы убедиться, что он ещё дышит. — Я не уйду. Я останусь здесь.

Врач смотрит на Ромео, тот слегка качает головой.

— Пусть остаётся. Только не мешай.

— Хорошо. — По тону врача понятно, что он не согласен, но он не спорит. Вместо этого он поворачивается к женщине, которую я раньше не замечала, и начинает давать указания по поводу анестезии и инструментов.

Они работают вокруг меня, готовя Луку к операции с такой скоростью, будто уже делали это для нашей семьи… Наверное, много раз. В его руку вставляют капельницу, и женщина срезает с него остатки одежды, обнажая все раны.

Я ещё раз хватаю его за руку, прежде чем Ромео оттаскивает меня от стола. Сердце бешено колотится в груди.

— Ты не можешь умереть, — отчаянно шепчу я. — Ты слышишь меня, Лука? Ты не можешь меня бросить. Прости меня за всё. Я знаю, ты говорил, что не хочешь этого слышать, но это правда. И я как-нибудь заглажу свою вину. Мы во всём разберёмся. Даже если нет, ты не можешь умереть. Я люблю тебя, и даже если ты меня не любишь, даже если ты никогда меня не простишь, я не могу отпустить тебя вот так.

Его веки трепещут, и как раз в тот момент, когда женщина вводит ему в другую руку капельницу с успокоительным, я слышу хриплый шёпот, в котором отчётливо различаю своё имя, слетающее с его едва шевелящихся губ.

— Джулия.

Моё имя. Он произнёс моё имя.

Из меня вырывается всхлип, и внезапно рядом оказывается Ромео, он кладёт руки мне на плечи и пытается оттащить меня от стола.

— Тебе нужно отойти, — говорит он мягким, но решительным голосом. — Дай им поработать.

— Нет. — Я пытаюсь вырваться, но он сильнее меня. Он уже оттаскивает меня от Луки, от стола. — Нет, мне нужно… он назвал моё имя. Он знает, что я здесь. Я не могу его бросить…

— Ты его не бросишь. — Ромео обнимает меня сзади, не давая сдвинуться с места, пока я пытаюсь вырваться. — Ты просто дашь им возможность спасти его. Вот и всё. Просто не мешай.

Я тут же сдаюсь, и падаю на грудь Ромео, мои ноги полностью подкашиваются. Он поддерживает меня, и я чувствую его напряжение по напряженным плечам. Он тоже напуган... напуган за своего лучшего друга, за меня.

— С ним всё будет в порядке, — тихо, почти шёпотом, говорит Ромео. Я не знаю, кого он пытается убедить — себя или меня. — Доктор хороший. Лучший. Он спасал людей, которые были в худшем состоянии, чем он.

Я хочу ему верить. Но я вижу кровь, слышу, как торопливо доктор просит инструменты, аспиратор и ещё что-то, чего я не понимаю, и всё, о чём я могу думать... это что во всём виновата я.

Если бы я не создала Валентину, если бы я не солгала, если бы я не забеременела и не вынудила его жениться на мне, Луки не было бы на том складе. Он бы не встал между мной и пистолетом Алессандро. Он бы не лежал сейчас на операционном столе, борясь за свою жизнь, пока врач пытается исправить последствия моего выбора.

Меня накрывает новая волна рыданий, сотрясающая всё тело с такой силой, что я не могу ни дышать, ни думать, ни делать ничего, кроме как плакать и смотреть, как единственный мужчина, которого я когда-либо любила, висит на волоске между жизнью и смертью.

И всё это время мой брат поддерживает меня, его объятия успокаивают, пока мы ждём, и ждём... Наконец, доктор отходит от стола, снимая окровавленные перчатки.

— Он стабилен, — говорит он на выдохе. — Пуля не задела жизненно важные органы — задела ребро, но не более того. Я удалил её, восстановил повреждённые ткани и остановил кровотечение. Ему потребуется много времени на восстановление, и всегда есть риск инфицирования, но, если не возникнет осложнений, он полностью поправится.

Облегчение настолько сильное, что у меня перехватывает дыхание и кружится голова, как будто я вот-вот упаду в обморок. Перед глазами всё плывёт от новых слёз, я пытаюсь подойти к нему, но ноги меня не слушаются. Я едва не падаю, но Ромео успевает меня подхватить.

— Спокойно, — говорит он, поддерживая меня. — Тебе нужно присесть. Сегодня ты пережила настоящий ад.

— Мне нужно с ни поговорить. — Мой голос срывается. — Пожалуйста. Мне нужно...

— Через минуту. — Врач резко смотрит на меня, впервые полностью сосредоточившись на мне. — Сначала нужно его уложить. А вас нужно осмотреть. Вы вся в крови, вы пережили серьёзную травму, и вы беременны. Мне нужно убедиться, что с вами и ребёнком всё в порядке.

Мысль о ребёнке возвращает меня к реальности. Ромео ведёт меня в соседнюю комнату, спальню, и я сажусь, пока врач измеряет мне давление, пульс и осторожно ощупывает живот.

— Схватки? — Спрашивает он. — Кровотечение? Боль?

— Нет. Ничего такого. Просто... я просто устала. — Мне кажется, что я вот-вот упаду в обморок. Адреналиновый всплеск выжал из меня все силы, и мне хочется проспать целый год. Но я не знаю, смогу ли вообще заснуть, пока не буду уверена, что Лука очнётся.

Врач просит меня лечь на кушетку и возвращается с портативным аппаратом УЗИ. Я смотрю в потолок, пока он меня осматривает, и чувствую, как тревога охватывает всё моё тело. Я стараюсь не думать о том визите, когда Лука впервые услышал сердцебиение нашего малыша, иначе я снова расплачусь.

Наконец врач отступает.

— Сердцебиение сильное и регулярное, — говорит он, и его лицо слегка смягчается. — Никаких признаков патологии. Вам с малышом сегодня очень повезло.

Повезло. Это слово кажется абсурдным, учитывая обстоятельства, но я понимаю, что он имеет в виду. Мы выжили… все трое. По крайней мере, пока.

— Можно мне его увидеть? — Мой голос звучит очень тихо и устало. — Пожалуйста?

Врач кивает, и Ромео помогает мне встать с кровати, поддерживая меня, когда ноги снова подкашиваются. Вместе они ведут меня в другую комнату, где на кровати лежит Лука, подключённый к капельницам и мониторам. Его лицо теперь чистое, кровь и грязь смыты, а грудь поднимается и опускается в глубоком, ровном ритме медикаментозного сна.

Мне кажется, что ноги едва держат меня, когда я подхожу к нему, но, опустившись на стул, который пододвинул для меня Ромео, и взяв его за руку, я чувствую, что его пальцы тёплые. Они больше не липкие и не холодные, и это хороший знак.

— Он проспит несколько часов, — говорит доктор откуда-то из-за моей спины. — Анестезия подействует не сразу, а его организму нужен отдых, чтобы начать восстанавливаться. Вам тоже стоит немного поспать.

— Я останусь здесь. — Я не отрываю взгляда от лица Луки, когда говорю это. — Я его не брошу.

Пауза, а затем Ромео говорит:

— Я попрошу кого-нибудь принести тебе чистую одежду. И еду. Тебе нужно что-нибудь съесть.

Я киваю, хотя от одной мысли о еде меня тошнит. Но он прав — мне нужно заботиться о себе и беречь силы хотя бы ради ребёнка. Лука бы этого хотел. Он бы настоял на этом, будь он в сознании. Он заботился обо мне, даже когда злился на меня.

От этой мысли мне снова хочется плакать.

Комната пустеет, пока не остаёмся только я, Лука и поднос с едой, который Ромео попросил кого-то принести мне. Я встала ровно настолько, чтобы привести себя в порядок и переодеться в соседней ванной, и теперь, сидя рядом с Лукой, я стараюсь есть.

В основном я просто держу его за руку. Я смотрю на неё, вспоминая, какие ощущения испытывала, когда он прикасался ко мне, как я была поражена противоречивостью этого человека, который мог использовать эти руки для крови и насилия, а мог доставлять мне такое удовольствие.

Это противоречие — жестокость и его близость с Ромео, преданность и кровопролитие — всегда влекло меня к нему. Эти руки причиняли людям боль, убивали ради моей семьи, касались меня со страстью и гневом... и, может быть, однажды, если у нас будет ещё один шанс, они коснутся меня с любовью.

Но сначала ему нужно поправиться.

— Ты пришёл за мной, — шепчу я в тишине, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Ты пришёл, зная, что можешь погибнуть, но всё равно пришёл. Ты заслонил меня от пули.

Я жду ответа, но он молчит. Я остаюсь наедине со своими мыслями и осознанием того, что произошло сегодня.

Он мог погибнуть.

Осознание этого факта обрушивается на меня, и у меня снова перехватывает дыхание. Пуля могла задеть что-то жизненно важное, что не удалось бы быстро восстановить. Алессандро мог целиться ему в голову, а не в грудь. Любая из дюжины переменных могла измениться, и Лука был бы сейчас мёртв, а не спал бы спокойно в этой постели.

По моим щекам катятся слёзы, и я даже не пытаюсь их вытереть. Здесь нет никого, кто мог бы увидеть или осудить мой нервный срыв, пока я жду мужчину, который, возможно, до сих пор не хочет, проснуться и увидеть, что я не бросила его.

— Мне так жаль, — шепчу я, хотя он меня не слышит, хотя мы столько раз проходили через это, что уже должны были досконально изучить друг друга. — Прости за всю ложь, обман и все решения, которые я принимала, причиняя тебе боль. Я была в отчаянии, напугана и так сильно в тебя влюблена, что не могла ясно мыслить. Но это не оправдание. Это просто... правда.

Монитор монотонно пищит, в комнате тихо. Я не двигаюсь. Не могу. Не могу встать и уйти, пока не увижу что-то, что даст мне уверенность, что он не умрёт, пока меня нет.

— Я здесь, — шепчу я. — Я здесь, Лука. И я никуда не уйду.

Его пальцы подрагивают в моих, и я задерживаю дыхание, с надеждой, о существовании которой даже не подозревала, ожидая, что будет дальше. Может быть, мы не обречены. Может быть, человек, который рискнул всем, чтобы спасти меня, который принял пулю, предназначенную для меня... может быть, этот человек найдёт способ простить девушку, которая солгала ему от отчаяния и страха.

Может быть, мы сможем что-то собрать из этих обломков... Может быть...

Я цепляюсь за эту мысль, как за спасательный круг, и жду, когда он очнётся и скажет, может ли это «может быть» стать уверенностью.