ДЖУЛИЯ

Комната, в которую меня привели, маленькая, без окон, освещённая единственной голой лампочкой, отбрасывающей резкие тени на бетонные стены. У одной стены стоит металлический стол, у другой — видавший лучшие времена стул, а у двери — два охранника.

Один из них постарше — лет сорока пяти, с таким выражением лица, которое говорит о том, что он повидал слишком много насилия, чтобы его могло что-то тронуть. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с отстранённым интересом, как на домашний скот.

Второй моложе. Ему, наверное, чуть за двадцать. Он то и дело переводит взгляд с меня на дверь, а его рука лежит на оружии, как будто он не совсем уверен, что с ним делать. Он нервничает. Я цепляюсь за эту мысль в надежде, что смогу что-то сделать.

Я сижу в кресле уже несколько часов, прижав руку к животу, пытаясь выровнять дыхание и не думать о том, что сказал Алессандро. Стараясь не думать о том, как всё это может плохо закончиться.

Но я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока меня спасут или убьют. Мне нужно что-то сделать.

— Как тебя зовут? — Мой голос нарушает гнетущую тишину, когда я поворачиваюсь к молодому охраннику.

Тот резко поднимает на меня глаза.

— Заткнись.

— Я просто спрашиваю, как тебя зовут. — Я стараюсь говорить как можно мягче. — Я Джулия.

— Я знаю, кто ты. — Он переминается с ноги на ногу, и это звучит неловко.

— Откуда ты? — Настаиваю я, внимательно наблюдая за его лицом. — Не похоже, что ты из Бруклина.

— Я сказал, заткнись. — Но он переминается с ноги на ногу, и я вижу неуверенность на его лице. Пожилой охранник даже не смотрит на нас. Он смотрит на дверь так, будто ему уже наскучила вся эта ситуация.

— Я беременна, — тихо говорю я, и взгляд молодого охранника падает на мой живот. — Мне страшно. Я просто хочу домой.

— Это не моя проблема. — Но в его голосе уже нет прежней резкости.

— Я знаю. — Я с трудом сглатываю, давая ему понять, что мне страшно. — Я знаю, что для тебя это не личное. Ты просто делаешь свою работу. Но я в ужасе, я не знаю, что будет дальше, и я... — Мой голос срывается, и мне не нужно притворяться, что я сдерживаю слезы. — Я просто хочу, чтобы с моим ребёнком всё было в порядке.

Молодой охранник отводит взгляд, стиснув зубы.

Я жду, не нарушая тишину, и даю ему время обдумать мои слова. Я вижу, как на его лице отражается внутренний конфликт: чувство долга борется с совестью.

— Если ты будешь сотрудничать, — наконец тихо говорит он, — с тобой ничего плохого не случится. Просто... просто молчи и сотрудничай.

Я ему не верю. Но всё равно киваю, вытирая глаза дрожащими руками.

— Хорошо. Я буду сотрудничать. Обещаю

Он кивает с облегчением, что я не усложняю ему задачу.

Я жду несколько минут, пока не воцарится тишина. Затем осторожно продолжаю.

— У тебя есть семья?

— Хватит болтать.

— Прости. Я просто... стараюсь не думать о том, что может случиться. Разговор помогает. — Я делаю паузу, а затем тихо спрашиваю: — Твоя мама знает, чем ты зарабатываешь на жизнь?

Его лицо застывает, и я понимаю, что задела его за живое.

— Моя мама умерла, — сухо говорит он.

— Прости. — Я прикусываю губу. — Моей мамы тоже больше нет в живых.

Он переводит взгляд на меня, ничего не отвечает, но его плечи слегка опускаются. Оружие в его руке опускается чуть ниже.

— Как её звали? — Спрашиваю я.

Он сжимает челюсти, и на мгновение мне кажется, что он не собирается отвечать.

— Мария, — наконец произносит он. — Готовила лучшую лазанью.

— Уверенна, что так и было. — Я улыбаюсь, хотя сердце у меня колотится. — Лучшая еда всегда от того, кто тебя любит.

Он смотрит на меня, и я вижу, что он борется с собой, пытаясь примирить свою работу с человеком, сидящим перед ним.

— Ты кажешься хорошим человеком, — тихо говорю я. — Не думаю, что ты хочешь мне навредить.

— Не хочу — Он не успевает договорить, и его лицо тут же становится непроницаемым. — Но это не имеет значения. У меня приказ.

— Я понимаю. — Мягко говорю я. — Ты преданный человек. Это достойно восхищения. Но... — Я снова прижимаю руку к животу. — Этот малыш не сделал ничего плохого. И я тоже, на самом деле. Просто я влюбилась не в того человека и не в то время.

Старший охранник меняется в лице, и молодой тут же замолкает, снова закрываясь от меня. Но я увидела это — проблеск понимания, момент, когда я стала для него человеком, а не просто работой.

Минуты тянутся медленно. Я пытаюсь мысленно успокоить ребёнка, который растёт внутри меня.

Всё будет хорошо. Твой отец приедет. Он нас вытащит.

Я должна верить, что Лука приедет, и найдёт выход, не позволив Алессандро причинить нам вред. Даже несмотря на то, что он уже несколько недель меня ненавидит, даже несмотря на то, что он ясно дал понять, что наш брак — это просто формальность, он всё равно приедет.

Он должен прийти.

Внезапный резкий звук разбивает мои мысли вдребезги, возвращая меня в реальность. Затем ещё один, и ещё.

Раздаются выстрелы.

Молодой охранник вскидывает голову, его рука тут же тянется к оружию. Охранник постарше подходит к двери, внимательно прислушиваясь.

— Что за хрень? — Молодой бормочет сдавленным от паники голосом.

Я слышу ещё выстрелы, теперь ближе. И крики — мужские голоса, полные тревоги и агрессии. Звуки рикошетят от металлических стен, усиливаясь и искажаясь, так что я уже не могу понять, откуда они доносятся.

— Оставайся здесь, — приказывает старший охранник, доставая оружие. — Присмотри за ней. Не дай ей сдвинуться с места. — Он выходит за дверь раньше, чем молодой охранник успевает ответить, и оставляет нас одних.

Молодой охранник смотрит на дверь, его оружие наготове, но руки слегка дрожат. Он в ужасе. Я слышу это по его учащённому дыханию, вижу по тому, как его взгляд мечется между мной и выходом.

Это мой шанс. Может быть, единственный.

Я медленно встаю, и он тут же направляет на меня оружие.

— Сядь!

— Пожалуйста. — Я поднимаю руки, стараясь выглядеть как можно безобиднее. — Пожалуйста, мне просто... мне нужно знать, что происходит. Это моя семья? Они здесь?

— Я сказал, сядь!

Но он не двигается с места. Он застыл, разрываясь между приказом и страхом, и я вижу нерешительность на его лице. Стрельба становится громче и ближе. Теперь я слышу отрывистый ритм выстрелов из автоматического оружия.

Я делаю шаг к столу, придвинутому к стене, и он следует за мной с оружием в руках, но не стреляет.

— Не… не двигайся, чёрт возьми…

— Я не собираюсь убегать. — Мой голос дрожит, но я заставляю себя идти дальше. — У меня просто… голова кружится. Мне нужно сесть за стол. Пожалуйста.

Он колеблется, и в этот момент я вижу свой шанс.

Моя рука сжимает пресс-папье на столе. Оно тяжёлое, какая-то декоративная штуковина, которая, наверное, годами стояла здесь и была забыта до сегодняшнего дня.

Я не думаю и не позволяю себе думать о последствиях, морали или о том, что я за всю жизнь никому не причинила вреда. Я просто двигаюсь.

Пресс-папье с тошнотворным стуком ударяется о его голову, и он падает, выронив оружие. Под его головой тут же начинает растекаться кровь.

Мгновение я просто стою, глядя на то, что натворила, на молодого охранника, который рассказал мне о своей мёртвой матери, который просто выполнял свою работу и которого я, возможно, только что убила.

Стрельба становится ближе, и включается инстинкт самосохранения. Я бегу.

В коридоре за пределами комнаты царит хаос. В воздухе висит дым, делая всё туманным и сюрреалистичным. Я слышу крики — кто-то кричит по-итальянски, кто-то по-английски... и непрекращающуюся стрельбу, эхом отдающуюся от металлических стен.

Я не знаю, куда иду. Я сворачиваю за угол и чуть не натыкаюсь на двух дерущихся мужчин. Они слишком сосредоточены друг на друге, чтобы заметить меня, и я проскальзываю мимо, прижимаясь к стене. Повсюду кровь. На полу, на стенах, натёками вокруг тел, на которые я стараюсь не смотреть.

Я продолжаю идти. Ещё один коридор, снова стрельба. Звук оглушает, сбивает с толку. Я не могу понять, в какую сторону безопаснее идти и где выход. Я прячусь в дверном проёме, когда мимо пробегают двое солдат с поднятым оружием и мрачными лицами. У одного из них кровоточит рана на плече, но он не сбавляет темп.

Склад похож на лабиринт. Все коридоры похожи друг на друга: бетонные стены, металлические балки, резкие вспышки света, которые мерцают и гудят. Я совсем запуталась.

Я заворачиваю за угол и замираю.

На полу лежит тело, лицом вниз, в растекающейся луже крови. Я не могу понять, кто это — наши или их, мёртв он или просто без сознания. Я осторожно переступаю через него, стараясь не поскользнуться в крови, и продолжаю идти.

Стрельба слышна отовсюду. Позади меня, впереди меня, слева и справа от меня. Склад превратился в зону боевых действий, а я оказалась в самом центре, без оружия, без защиты... без ничего, кроме отчаянной надежды найти выход.

Я слышу приближающиеся шаги и, затаив дыхание, вжимаюсь в нишу. Мимо пробегают двое солдат Маркези, крича друг на друга по-итальянски. Они меня не замечают. Когда они уходят, я снова двигаюсь.

Легкие горят от дыма. Глаза слезятся. Каждый вдох отдаёт медью. Я потерялась. Совершенно, безвозвратно потерялась в этом лабиринте из металла и насилия. И тут я слышу...

— Джулия!

Голос Луки пробивается сквозь хаос, как спасательный круг, и я, не раздумывая, иду на него. По другому коридору, мимо ещё большего количества тел, сквозь дым, который обжигает мои лёгкие и заставляет слезиться глаза.

— Джулия!

Теперь уже ближе. Очень близко. Я заворачиваю за угол и чуть не сталкиваюсь с солдатом Маркези. Он хватает меня за руку, оставляя синяки, и я кричу.

Раздаётся выстрел, оглушительно громкий в замкнутом пространстве, и солдат падает. Я поднимаю глаза и вижу, как один из наших опускает оружие.

— Иди сюда! — Кричит он мне. — Туда! Лука тебя ищет!

Я бегу в указанном направлении, сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле.

— Джулия!

— Лука! — Кричу я в ответ. — Лука, я здесь!

Я поворачиваю за угол и вижу его.

Лука стоит посреди коридора с поднятым оружием, его тело напряжено до предела. Он весь в крови — рубашка пропиталась кровью, лицо забрызгано, руки в крови. На мгновение я не могу понять, его это кровь или чья-то ещё, и ужас от этой мысли парализует меня.

Потом он видит меня, и всё в его лице просто... рушится.

Весь гнев, который я видела в его глазах все эти недели, вся обида и отстранённость — всё это в одно мгновение слетает с него, сменяясь чем-то таким неприкрытым и отчаянным, что у меня перехватывает дыхание.

— Джулия. — Моё имя вырывается из самой глубины его души.

Он сокращает расстояние между нами и тянется ко мне, держа пистолет в одной руке, а другой касаясь моего лица, плеч, рук. Он трогает меня везде, словно хочет убедиться, что я настоящая.

— Ты ранена? — Его голос срывается. — Он причинил тебе вред? Ребёнок… с ребёнком…

— Мы в порядке. — Я сдерживаю рыдания. — Мы оба в порядке. Лука, мы…

— Он прижимает меня к себе так сильно, что у меня перехватывает дыхание, его руки обвивают меня, словно он пытается втянуть меня в своё тело. Я чувствую, как он дрожит, словно вот-вот сломается.

— Я подумал... — Он не может закончить предложение. Он зарывается лицом в мои волосы, и я чувствую, как его дыхание становится резким и неровным. — Я подумал, что опоздал. Я подумал, что он...

— Я здесь. — Мои руки сжимаются в его пропитанной кровью рубашке, я держусь за него так, словно он — единственная твёрдая вещь в этом месте. — Я здесь. Ты нашёл меня.

— Прости. — Слова вылетают из него в спешке. — Мне так чертовски жаль. За всё. За то, что был жесток, за то, что оттолкнул тебя, за то, что заставил тебя думать, что я не... что я не мог...

— Лука...

Снова раздаётся стрельба, и Лука поворачивается, толкая меня за спину.

— Это ещё не конец, — мрачно говорит он. — Нам ещё нужно выбраться отсюда.