ДЖУЛИЯ

Поездка в машине кажется бесконечной. Я зажата между двумя людьми Алессандро на заднем сиденье, их тела с обеих сторон прижимаются ко мне с нарочитой удушающей близостью, от которой трудно дышать. От того, что слева, пахнет сигаретами и оружейным маслом, а от того, что справа, — таким резким одеколоном, что меня тошнит. Алессандро сидит на переднем пассажирском сиденье и время от времени поглядывает на меня с довольным блеском в глазах.

С тех пор как мы сели в машину, я не убираю руку с живота, прижимая её к небольшому изгибу, едва заметному под платьем, как будто могу силой воли защитить ребёнка от происходящего. Я должна сохранять спокойствие. Паника не поможет. Паника только усугубит ситуацию.

Но от ужаса мне кажется, что я тону. Сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле и во всём теле, вплоть до кончиков пальцев, в пульсирующей точке на запястье, где один из мужчин сжимает мою руку — не так сильно, чтобы остались синяки, но достаточно крепко, чтобы я понимала, что сбежать не получится.

За окнами проносится город: огни, здания, люди, живущие своей обычной пятничной жизнью. По тротуару, смеясь, идёт пара, держась за руки. Группа молодых женщин в коротких платьях садится в такси, вероятно, направляясь в клуб. Мужчина выгуливает собаку, останавливаясь, чтобы дать животному понюхать пожарный гидрант. Всё до ужаса нормально.

Я думаю о том, чтобы закричать, привлечь чьё-то внимание на светофоре, броситься к окну, сделать что-то, что угодно, чтобы привлечь внимание безразличного мира к тому, что мне нужна помощь. Но пистолет всё ещё там, спрятан под курткой Алессандро, но достаточно близко, чтобы я могла разглядеть его очертания, когда он ёрзает на стуле. Его люди смотрят на меня холодными профессиональными взглядами, которые говорят о том, что они уже не раз проделывали такое. Они точно знают, как поступить с тем, кто попытается сбежать.

Тот, что справа от меня, небрежно положил руку на свой пистолет и медленно постукивает пальцами по рукоятке, словно надеясь, что я дам ему повод его применить.

Поэтому я молчу и стараюсь дышать, несмотря на тошноту, которая вот-вот меня одолеет.

Лука придёт. Он во всём разберётся. Он найдёт меня.

Но Лука сейчас на другом конце города, занимается какой-то операцией, которую мой отец запланировал на сегодня. Он понятия не имеет, что я пропала. Не знает, что я у Алессандро. К тому времени, как Ромео поймёт, что я пропала, к тому времени, как они найдут мою охрану без сознания в той ванной, к тому времени, когда кто-то вообще догадается меня искать, может быть уже слишком поздно.

Машина сворачивает с главной дороги и едет в промышленную зону, которую я не узнаю. По обеим сторонам тянутся склады, грузовые контейнеры и пустыри, всё тёмное и заброшенное. Здесь меньше уличных фонарей, многие из них разбиты или перегорели, и между пятнами болезненно-жёлтого света тянутся длинные тени. Стены зданий, мимо которых мы проходим, покрыты граффити: табличками, территориальными маркерами и грубыми рисунками.

Моё сердцебиение учащается.

— Куда мы едем? — Мой голос становится тонким и дрожащим, едва громче шёпота.

Алессандро оглядывается на меня, и в тусклом свете приборной панели его лицо кажется почти добрым и озабоченным. Такое же выражение было у него во время нашей помолвки, когда он играл роль идеального жениха.

— В уединённое место, — говорит он мягким тоном. — Где мы сможем поговорить без помех.

Я с трудом сглатываю.

— О чём нам говорить?

— О том, выживешь ты с ребёнком или нет. — Его тон не меняется, он по-прежнему спокоен и приятен, как будто он обсуждает планы на ужин, а не моё убийство. От этого несоответствия между его словами и интонацией у меня скручивает живот.

Машина подъезжает к большому складу, металлическая обшивка которого проржавела, краска облупилась длинными полосами. Здесь нет освещения, за исключением единственной лампочки над входом, отбрасывающей резкие тени, которые придают зданию ещё более угрожающий вид.

О, Боже. О, Боже, это реально. Это происходит на самом деле.

— Пошли. — Один из мужчин рядом со мной открывает дверцу и, схватив меня за руку, вытаскивает из машины, прежде чем я успеваю даже подумать о сопротивлении. Ночной воздух обволакивает меня, холодный и сырой, наполняя ноздри запахом ржавчины и машинного масла.

Ноги так сильно трясутся, что я едва стою, каблуки скользят по неровному тротуару. Мужчина придерживает меня за руку, и я ненавижу себя за то, что нуждаюсь в его поддержке.

Алессандро обходит машину и берёт меня за другую руку, его прикосновение почти нежное, заботливое. Если бы кто-то наблюдал за нами со стороны, он мог бы подумать, что он помогает мне, заботится обо мне.

— Пойдём со мной, Джулия, — тихо говорит он. — И помни: жизнь твоего ребёнка зависит от твоего послушания.

Дверь склада открывается со скрежетом металла о металл, который эхом разносится по пустырю. Внутри всё ещё хуже, чем я себе представляла. Это огромное помещение с бетонным полом, испачканным бог знает чем, и открытыми металлическими балками, пересекающими потолок. С потолка свисают промышленные светильники, отбрасывающие резкие белые лучи, которые оставляют углы в глубокой тени. Потолок, должно быть, высотой метров десять, а может, и больше, и это пространство давит своей пустотой, заставляя любого, кто в нём находится, чувствовать себя маленьким и незначительным.

И повсюду люди.

По меньшей мере дюжина, а может, и больше, и все вооружены, теперь я вижу, потому что оружие выставлено напоказ. Здесь не нужно прятаться. Пистолеты, винтовки и даже что-то похожее на дробовик, прислонённый к одной из опорных колонн. Все они смотрят на меня с разными выражениями лиц — от любопытства до чего-то более мрачного и хищного.

Некоторые из них молоды, едва старше меня. Другие — постарше, с более суровыми и жестокими лицами. Я чувствую, что они видят во мне не человека, а объект, товар. Что-то, что можно использовать и выбросить. Один из них, коренастый мужчина с бритой головой, облизывает губы, когда я прохожу мимо, и мне приходится сглотнуть. По коже бегут мурашки.

Алессандро ведёт меня к центру склада, где кто-то устроил импровизированную зону отдыха: несколько стульев, которые выглядят так, будто их украли из офисного здания, складной стол и какое-то оборудование, которое я не узнаю. Возможно, это записывающие устройства. От мысли, что они собираются снимать всё, что здесь происходит, у меня внутри всё сжимается.

— Садись. — Он указывает на один из стульев. Когда я опускаюсь на него, он начинает раскачиваться. Стул холодит меня сквозь тонкую ткань платья, и я чувствую, как каждый изъян пластика давит на мою кожу.

Моя рука снова оказывается на животе, на небольшом изгибе. Мне кажется, я чувствую то самое крошечное сердцебиение, которое мы слышали на УЗИ.

Пожалуйста. Пожалуйста, пусть всё будет хорошо. Пожалуйста, выживи.

Алессандро придвигает ещё один стул и садится напротив меня, закинув ногу на ногу, как будто мы пьём кофе в каком-нибудь кафе, а не в этой...

Он не торопится, устраивается поудобнее, поправляет пиджак и разглаживает галстук. Заставляя меня ждать, заставляя страдать.

— Позволь мне прояснить ситуацию, — говорит он наконец спокойным и размеренным голосом, словно представляет деловое предложение. — Чтобы не было недопонимания, что здесь происходит.

Я не могу говорить. Я едва могу дышать. Мне кажется, что горло сжимается, язык становится толстым и бесполезным. Поэтому я просто киваю.

— Семья Сирес унизила мою семью. — Он говорит это как ни в чём не бывало. — Твой отец разорвал наш брачный союз. А потом выдал тебя замуж за одного из своих солдат. Это было первое оскорбление.

Его взгляд холоден и невыразителен, в нём нет ничего человеческого.

— Вторым оскорблением, — продолжает он, откидываясь на спинку стула, — стала сегодняшняя скоординированная атака. Пока ты была на своём маленьком благотворительном вечере, изображая идеальную жену мафиози, улыбаясь и болтая с другими жёнами, твоя семья убивала моих людей.

У меня внутри всё сжалось, тошнота усилилась.

Лука. Вот чем занимался Лука сегодня вечером. Вот почему он был таким напряженным сегодня утром, почему не мог усидеть на месте, почему постоянно проверял телефон. Он готовился к этому.

Он делает паузу, изучая моё лицо, наблюдая за моей реакцией.

— Двенадцать моих людей мертвы, Джулия. Двенадцать человек, которые были верны моей семье, которые верили, что мы сможем защитить их. И твоя семья убила их, как животных.

— Я здесь не причём... — Слова звучат как шёпот.

— Конечно, ты не причём. — Алессандро пренебрежительно машет рукой. — Ты просто красивая жена, верно? Просто украшение на руке Луки Моретти. Тебе не должен касаться наш бизнес.

Снисходительность в его голосе почти так же ужасна, как и угрозы.

— Итак, теперь у нас проблема, — продолжает он, и его тон слегка меняется, становясь более деловым. — Семью Маркези опозорили. Наши оперативники мертвы. Наши планы рухнули. И кто-то должен за это заплатить.

— Чего ты хочешь? — Слова срываются с моих губ шёпотом, мой голос едва слышен из-за бешеного стука сердца в ушах.

— Компенсации. — Он слегка наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени и сложив руки. — Сначала территория. В частности, доки и всё, что через них проходит. Ты знаешь, сколько денег проходит через эти доки каждый месяц, Джулия? Миллионы. Десятки миллионов. И всё это контролирует твоя семья.

Я чувствую, как всё глубже вжимаюсь в кресло.

— Деловая уступка, — продолжает он. — Доля в игорном бизнесе семьи Сирес в Бруклине. Думаю, двадцать процентов. Это справедливо. И официальные извинения от твоего отца. Публичное признание того, что семья Маркези была несправедливо обижена, и семья Сирес перешла границы и что в случае повторения подобного будут приняты меры.

Меня тошнит.

Мой отец никогда на это не согласится. Это будет воспринято как слабость, как капитуляция. Это разрушит всё, что он создал, всё, за что боролся. Другие семьи почуют кровь и начнут кружить вокруг, проверяя границы дозволенного, требуя уступок. Империя Сирес рухнет.

Он этого не сделает. Ни ради меня, и уж тем более не после всего, что я сделала.

— И ещё кое-что. — Голос Алессандро становится тише, в нём появляются мрачные нотки. — Нам нужен Лука Моретти.

У меня кружится голова, кровь приливает к ушам, а склад вокруг меня словно вращается.

— Нет. — Это слово вырывается у меня прежде, чем я успеваю его остановить, — громкое и отчаянное. — Нет, ты не можешь...

— Он координировал операцию против нас. — Голос Алессандро по-прежнему спокоен и рассудителен, словно он объясняет что-то очевидное ребёнку. — Это он спланировал теракты, он руководил группами, он убивал наших людей. Он приходил на эти объекты и расправлялся с теми, кто просто выполнял свою работу. И это он разрушил брачный союз, положив руку на то, что принадлежало мне.

От собственнических ноток в его голосе у меня мурашки побежали по коже.

— Лука заплатит за это лично. — Алессандро встаёт и начинает медленно расхаживать вокруг моего кресла, словно хищник, кружащий вокруг добычи. — Мы хотим, чтобы его доставили к нам, и хотим, чтобы он понял, что бывает, когда ты проявляешь неуважение к семье Маркези. Мы хотим, чтобы он страдал, умолял, и чтобы ты знала, что всё это происходит из-за тебя.

Он останавливается прямо передо мной, смотрит вниз, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Он стоит так близко, что я снова чувствую запах его одеколона, того самого, которым он пользовался во время нашей помолвки.

Меня сейчас стошнит.

— Вот что я предлагаю, Джулия. — Он присаживается на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, и кладёт руки на колени. — Если твой отец согласится на наши условия... на все наши условия, включая Луку, то ты и твой ребёнок вернётесь домой целыми и невредимыми. Ты сможешь растить своего ребёнка, жить своей жизнью и делать вид, что ничего не произошло. Конечно, ты станешь вдовой, но ты молода и красива. Рано или поздно ты найдёшь кого-нибудь другого. — Он делает паузу, давая мне время осмыслить его слова и наблюдая за моей реакцией. — Но если он откажется... — Он не заканчивает предложение.

Подтекст повисает в воздухе между нами. Если мой отец откажется, я умру. Мой ребёнок умрёт. Всё закончится здесь, на этом складе, в этом холодном пустом помещении, где пахнет ржавчиной, маслом и страхом.

— Это была не вина Луки. — Слова вырываются у меня изо рта, я тороплюсь их произнести, и они путаются друг с другом. — Брак — он был разрушен не по его вине. Это была моя вина. Это я солгала, я всех обманула.

Алессандро наклоняет голову, с любопытством глядя на меня.

— Продолжай.

— Я придумала фальшивую личность, — продолжаю я, теперь слова звучат быстрее, отчаянно пытаясь заставить его понять. — Я пошла в тот клуб. Я соблазнила его. Он не знал, кто я такая. Он думал, что я был кем-то совершенно другим — незнакомкой, человеком, не имеющим отношения к этому миру. Так что, если ты хочешь кого-то обвинить, обвиняй меня. Не Луку. Меня.

На мгновение воцаряется тишина. Солдаты вокруг нас замерли, прислушиваясь.

Затем Алессандро смеётся.

Это не самый приятный звук. Он холодный и насмешливый, совершенно лишённый юмора, эхом разносится по металлическим стенам и бетонному полу.

— Думаешь, признание в том, что ты шлюха, тебе поможет? — Он качает головой, всё ещё смеясь. — Думаешь, признание вины что-то изменит?

— Я говорю тебе правду...

— Мне плевать на правду. — Его голос становится жёстче и теряет налёт вежливости. — Дело не в правде. Дело в том, как устроен этот мир.

Он наклоняется ко мне, его лицо в нескольких сантиметрах от моего.

— Лука Моретти тронул то, что принадлежало мне. Он лапал мою невесту. Он сделал её беременной. Он разрушил планы моей семьи. И теперь он за это заплатит.

В его голосе сквозит собственническая агрессия, как будто я — машина, которая принадлежала ему, но попала в аварию, или испорченное имущество.

— Я никогда не была твоей, — огрызаюсь я. Меня удивляет твёрдость моего голоса и гнев, который начинает пробиваться сквозь страх. — Я не собственность.

— Разве нет? — Алессандро выпрямляется, его лицо становится холодным. — Ты была обещана мне. — Твой отец дал слово. У нас было соглашение, договор. А потом Лука всё равно забрал тебя. Так что да, Джулия, во всех смыслах этого мира ты была моей. А он тебя украл.

У меня такое чувство, будто из меня все силы выжали. Неважно, что я скажу. Неважно даже, отдаст ли мой отец территорию и деньги, чтобы вернуть меня. Дело не в бизнесе, территории или организационной политике.

Это личное.

Алессандро унижен. Его самолюбие было уязвлено тем, что я предпочла ему Луку, что я так отчаянно хотела Луку, и была готова лгать, обманывать и рисковать всем, лишь бы быть с ним.

И теперь он заставит страдать нас обоих.

— Ты убьёшь его, потому что задета твоя гордость. — Мой голос снова дрожит. — Потому что я не хотела тебя.

— Я собираюсь убить его, потому что видеть, как ты осознаешь, что стала причиной его смерти, что твоя ложь и твой эгоизм привели к его гибели, будет почти так же приятно, как убить его самому.

Он уходит, доставая свой телефон, а я остаюсь сидеть на стуле в окружении дюжины вооружённых мужчин, которые смотрят на меня, как на зверя в клетке. Некоторые из них потеряли интерес и вернулись к своим разговорам или телефонам. Но остальные всё ещё смотрят на меня, и я вижу недоумение в их глазах.

Моя рука снова оказывается на животе, я прижимаюсь к нему.

Прости. Мне так жаль. Это всё моя вина.

По складу разносится резкий и злой голос Алессандро, эхом отражающийся от металлических стен.

— Мне плевать, что говорит Данте. Вот мои условия. Они не подлежат обсуждению.

Наступает пауза. Я слышу металлический звук чьего-то голоса на другом конце провода, но не могу разобрать слов.

— Тогда он сможет увидеть, как умирает его дочь. Этого он хочет? — Голос Алессандро становится громче, он теряет самообладание. — Этого хочет великий дон Сирес? Чтобы его дочь доставили к нему по частям?

Снова пауза, на этот раз более продолжительная. Я вижу, как Алессандро сжимает зубы, а его свободная рука сжимается в кулак.

— У него есть два часа, чтобы принять решение. После этого я начну присылать ему по кусочку от её тела. Может быть, начну с пальцев. Или с ушей. С чего-нибудь маленького, что не убьёт её сразу. С чего-нибудь, что заставит её страдать, пока он будет раздумывать.

Меня тошнит, к горлу подступает желчь. Мне приходится сглотнуть, чтобы не блевануть прямо здесь, в кресле.

О боже. О боже, он не шутит. Он действительно собирается...

— Передай Луке Моретти, что, если он хочет снова увидеть свою жену и ребёнка живыми, он сдастся. В противном случае их кровь будет на его руках. Он будет жить с этим чувством вины до конца своих жалких дней.

Алессандро заканчивает разговор и поворачивается ко мне с непроницаемым выражением лица. Гнев, вызванный телефонным звонком, улетучился, сменившись тем же холодным расчётом.

— Твой отец обдумывает варианты, — спокойно говорит он, возвращаясь ко мне. — Скоро мы узнаем, что для него важнее — твоя жизнь или смерть. Его — гордость или жизнь дочери.

Я не могу ни говорить, ни думать. Всё, что я могу, — это не расклеиться окончательно.

Солдаты по-прежнему наблюдают за мной. Один из них, молодой парень со шрамом на щеке и пустыми глазами, смотрит на меня так, будто представляет, что бы он сделал, если бы Алессандро дал ему разрешение. Я отвожу взгляд и смотрю на бетонный пол, на трещины и пятна. Пятна от масла, следы от воды. Что-то тёмное, возможно, старое, засохшая кровь.

Думай. Ты должна думать. Должен быть выход из этой ситуации.

Но его нет.

Я беременна и безоружна, меня окружают люди, которые хотят причинить мне вред и использовать меня как рычаг давления, чтобы разрушить мою семью и убить человека, которого я люблю. У меня нет ни оружия, ни союзников, ни возможности позвать на помощь. Мой телефон пропал. Мои охранники без сознания или мертвы. Никто не знает, где я.

Нет.

Эта мысль исходит откуда-то из глубины моего существа, из чего-то первобытного и яростного. Из того же источника, который заставил меня создать Валентину, войти в тот клуб и бороться за то, чего я хотела, даже когда все говорили, что это невозможно.

Нет. Я этого не допущу.

Я не смирюсь с таким исходом. Я не позволю Луке страдать из-за того, что я затеяла. Я не позволю Алессандро победить.

Должен же быть какой-то выход, что-то, что я могу сделать, какой-то шаг, который изменит ход этого кошмара. Какая-то слабость, которой я могу воспользоваться, какая-то возможность, которой я могу воспользоваться.

Мне просто нужно её найти.

Я выживу. И я позабочусь о том, чтобы, когда всё закончится, Алессандро Маркези понял, что бывает, когда недооцениваешь женщину, которой есть что терять.

Я сильнее прижимаю руку к животу, ощущая небольшой изгиб в том месте, где растёт мой ребёнок, где бьётся его крошечное сердечко, не подозревающее об опасности.

Я не дам тебе умереть. Я не дам умереть никому из нас.

Обещаю.