ДЖУЛИЯ

В больничной палате слишком светло и холодно, и меня трясёт. Единственное, что удерживает меня от полного отчаяния, это Лука, сидящий у моей кровати. Я смотрю на него, лёжа на больничной койке, прикрыв живот руками, и не знаю, что думать.

Он сказал, что не любит меня, что любить меня было бы глупо. Что этот брак — просто обязательство и ничего больше. Но он гнал как сумасшедший, чтобы доставить меня сюда, и пронёс меня на руках через двери отделения неотложной помощи. Он отказался уходить, когда я сказала ему уходить.

Входит медсестра, чтобы проверить мои показатели.

— Как ты себя чувствуешь? — Спрашивает она, наматывая мне на руку манжету для измерения артериального давления.

— Боюсь. — Слово вылетает прежде, чем я успеваю его остановить.

— Это совершенно нормально. — Она ободряюще улыбается мне. — Доктор Мартинес скоро вернётся с результатами анализов. Постарайся отдохнуть.

Она уходит, и Лука тут же смотрит на меня.

— Тебе что-нибудь нужно? — Его голос звучит грубо и напряженно. — Воды? Ещё одно одеяло? Я могу…

— Я в порядке. — Я натягиваю тонкое больничное одеяло повыше, хотя мне уже не холодно. — Тебе не нужно…

— Я спрашиваю, что тебе нужно, Джулия. — Он прерывает меня, его взгляд полон решимости. — Просто ответь на вопрос.

Я смотрю на него, пытаясь совместить этого человека с тем, кто назвал меня лгуньей и манипуляторшей. И сказал, что любить меня — самое глупое, что он мог бы сделать.

— Мне ничего не нужно, — наконец говорю я.

Минуты тянутся. Каждая из них кажется часом. Лука дважды спрашивает у медсестёр, когда вернётся врач, и не дольше ли идут анализы, чем должны. Не могут ли они что-нибудь сказать нам прямо сейчас. Они терпеливы и профессиональны, но я вижу беспокойство в их глазах, когда они смотрят на меня.

Что, если доктор Мартинес просто сказала, что всё в порядке, чтобы меня успокоить? Что, если я действительно теряю ребёнка? От этой мысли у меня в груди всё сжимается от такой сильной паники, что я едва могу дышать.

— Джулия. — Лука внезапно оказывается рядом с кроватью, его рука накрывает мою, словно он хочет прикоснуться ко мне, но не знает, можно ли ему это сделать. — Дыши. Тебе нужно дышать.

— Я не могу... что, если...

— Не надо. — В его голосе слышится ярость. — Не ходи туда. По крайней мере, пока мы не узнаем.

— Но кровь...

— Доктор сказала, что всё в порядке. — Его рука накрывает мою. — Просто дыши. Вдыхай и выдыхай. Вместе со мной.

Я сосредотачиваюсь на его дыхании. На его ровном ритме: вдох и выдох, вдох и выдох. Постепенно паника отступает, и я снова могу думать. Его рука всё ещё лежит на моей, тёплая и крепкая, и он не убирает её.

Доктор Мартинес наконец возвращается в 3:20 утра. Она улыбается, и меня охватывает такое сильное облегчение, что кружится голова.

— Всё в порядке, — говорит она, присаживаясь на табурет у кровати. — УЗИ показало, что ребёнок здоров и нормально развивается. Сердцебиение сильное. С плацентой и всем остальным, что могло бы вызвать беспокойство, всё в порядке.

— Тогда почему у неё было кровотечение? — Напряженно спрашивает Лука.

Доктор Мартинес перечисляет возможные варианты развития событий таким тоном, будто ей уже не раз приходилось вести подобные разговоры с нервничающими будущими родителями. Она смотрит на меня добрыми глазами:

— Я знаю, что вам страшно, но на самом деле это очень распространённая ситуация.

— С ребёнком всё в порядке? — Мой голос срывается.

— С ребёнком всё хорошо. Но я хочу оставить вас под наблюдением ещё на несколько часов, просто на всякий случай. Убедиться, что кровотечение полностью остановилось и других симптомов нет.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова из-за кома в горле.

— Постарайтесь отдохнуть, — говорит доктор Мартинес, вставая. — Я зайду к вам через пару часов.

Лука опускается в кресло у моей кровати, словно ноги его больше не держат. Он наклоняется вперёд, упирается локтями в колени и обхватывает голову руками.

— Лука? — Я машинально протягиваю к нему руку.

Он поднимает глаза, и на его лице читается невероятное изнеможение.

— Я думал... — он замолкает и тяжело сглатывает. — Когда ты позвонила, я подумал...

— Я знаю. — Я беру его за руку, и на этот раз наши пальцы переплетаются не случайно. — Я тоже была в ужасе.

Он не отстраняется. Просто держит меня за руку. Мы долго сидим так, просто держась за руки в тихой больничной палате, и страх постепенно отступает.

Должно быть, я в какой-то момент заснула, потому что, когда я открываю глаза, в палате уже светло. Сквозь жалюзи пробиваются лучи утреннего солнца. Лука всё ещё сидит в кресле у моей кровати и держит меня за руку.

Он тоже спит, склонив голову под таким углом, что у него наверняка ужасно болит шея, а лицо такое мягкое, каким я не видела его уже несколько недель. Я смотрю, как он спит, и стараюсь не давать себе повода надеяться.

Я стараюсь не придавать слишком большого значения тому, что он остался и всю ночь держал меня за руку. Когда я была напугана, истекала кровью и думала, что теряю всё, именно он привёз меня сюда и отказался уходить.

— Я несу за тебя ответственность, — сказал он в машине. Я забочусь о том, что принадлежит мне.

Он бы сказал, что это не имеет ничего общего с любовью, просто обязательство, на которое он согласился. Но его рука всё ещё сжимает мою.

Заходит медсестра, чтобы проверить меня, и Лука сразу же просыпается, его тело становится напряженным и настороженным.

— Как ты себя чувствуешь? — Спрашивает медсестра.

— Лучше. Усталость не ушла, но лучше.

Она снова проверяет мои жизненные показатели, осматривает меня на предмет незначительных выделений и спрашивает, не больно ли мне.

— Доктор Мартинес скоро придёт, чтобы выписать вас, — говорит она. — Похоже, у вас с малышом всё в порядке.

Когда она уходит, Лука встаёт и потягивается, морщась от боли в спине.

— Тебе стоило уехать домой, — тихо говорю я. — Не нужно было оставаться на всю ночь.

Он смотрит на меня с таким выражением лица, которое я не могу понять.

— Я же сказал, что не уйду.

— Я знаю, но...

— Джулия. — Он прерывает меня твёрдым голосом. — Я не собирался уходить. Перестань пытаться меня выдворить.

Я не знаю, что на это ответить, и не знаю, стоит ли верить, что это что-то значит. Поэтому я просто киваю.

Доктор Мартинес выписывает меня, посоветовав отдыхать, избегать физических нагрузок и немедленно звонить, если кровотечение возобновится или спазмы усилятся. Лука внимательно слушает и задаёт вопросы о том, что нормально, а что нет, на что ему следует обратить внимание, когда нам стоит беспокоиться, как будто он сам собирается за мной присматривать.

Поездка домой совсем не похожа на вчерашнюю. Он осторожен, медленно входит в повороты и объезжает выбоины. Он ведёт машину так, будто я сделана из стекла.

— Я не собираюсь выпрыгивать из машины, — говорю я, когда мы проезжаем половину пути до дома.

— Я знаю. — Но он не прибавляет скорость.

Когда мы подъезжаем к дому, он выходит из машины, чтобы помочь мне выйти, хотя я вполне могу дойти сама.

— Я сама...

— Позволь мне. — Это не просьба. Поэтому я позволяю ему помочь мне подняться по ступенькам, он крепко держит меня за локоть, и мы стоим достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло. Я стараюсь не думать о том, как мне это нравится и как приятно, когда он ведёт меня к дивану в гостиной.

— Садись. Я принесу тебе воды и что-нибудь поесть.

— Лука, я в порядке. Я могу...

— Сядь, Джулия. — Его голос звучит твёрдо. — Пожалуйста.

Сердце сжимается в груди, и я сажусь.

Он уходит на кухню, и я слышу, как он там возится: открывает шкафы, льёт воду, звенит посудой. Когда он возвращается, в руках у него поднос с водой, крекерами, нарезанными фруктами и имбирным чаем.

— Тебе нужно поесть, — говорит он, ставя поднос на кофейный столик. — Так велел доктор.

Я беру крекер и откусываю маленький кусочек, и его плечи расслабляются. Это почти... нормально. И он не уходит. Я жду, что он придумает какое-нибудь оправдание — работа, звонки, что угодно, лишь бы оказаться где угодно, только не здесь. Но он остаётся.

Он приносит мне одеяло, когда я сворачиваюсь калачиком на диване, и спрашивает, не хочу ли я ещё воды. Он каждые двадцать минут подходит ко мне, словно боится, что у меня снова пойдёт кровь, если он отвернётся.

— Ты не обязан за мной присматривать, — говорю я наконец. — Я в порядке.

— Я знаю. — Но он не уходит.

Около полудня мой телефон вибрирует от сообщения от Ромео.

РОМЕО: Как ты себя чувствуешь? Лука сказал, что прошлой ночью ты сильно испугалась.

Я смотрю на Луку, который что-то читает в телефоне:

— Ты рассказал Ромео?

— Он твой брат. Он имеет право знать. — Его голос звучит буднично. — Я сказал ему, что с тобой всё в порядке, и с ребёнком тоже все хорошо. Но он хотел услышать это от тебя.

Я пишу Ромео в ответ, уверяя его, что со мной всё в порядке, что я просто испугалась, но теперь все хорошо. Он тут же отвечает:

РОМЕО: Хорошо. Отдохни. Пусть Лука о тебе позаботится.

От этих слов у меня что-то сжимается в груди. Пусть Лука позаботится о тебе. Как будто это само собой разумеется. Как будто это то, что должен делать Лука, потому что он мой муж, как будто это хоть сколько-нибудь похоже на нормальный брак.

Я смотрю на него, а он смотрит на меня с таким выражением лица, которое я не могу понять.

— Что?

— Ничего. — Он снова смотрит в телефон. — Просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.

* * *

В течение следующих нескольких дней что-то меняется. Лука приходит домой раньше. Не в полночь и не в час ночи, а в шесть или семь вечера. Иногда даже раньше. Он больше не прячется в своей комнате и не избегает общих зон в доме. Он сидит в гостиной, пока я читаю, что-то делает на своём планшете или смотрит телевизор. На третий вечер после того, как мы вернулись из больницы, он спросил, не хочу ли я поужинать.

— Я могу что-нибудь приготовить, — предлагаю я.

— Тебе нужно отдыхать. — Он уже направляется на кухню. — Я сам справлюсь.

Он готовит пасту — ничего особенного, просто спагетти с томатным соусом и чесночным хлебом. Но он накрывает на стол, наливает нам обоим воды и садится напротив меня, как будто мы так делаем каждый день.

Поначалу разговор не клеится. Я чувствую неловкость в воздухе, она покалывает кожу.

— Как ты себя чувствуешь? — Лука отрывается от пасты.

— Лучше. Спазмы прекратились.

— Хорошо. Это хорошо.

Несколько секунд мы молчим, а потом я пытаюсь завязать разговор.

— На всё хорошо?

Он тянется за стаканом с водой.

— Да. Территориальный спор». Ничего серьёзного.

Я прикусываю губу, накручивая пасту на вилку. Слышится звон посуды, чавканье, а потом Лука снова заговаривает.

— Может, пора подумать о том, что делать с детской?

Я резко поднимаю голову. Я смотрю на него, не зная, что сказать.

— У нас ещё есть время, — наконец выдавливаю я дрожащим голосом. Я не понимаю, что изменилось, но боюсь проверять, боюсь, что всё рухнет, как он, похоже, думает, если он не будет постоянно за мной присматривать.

— Я знаю. Но лучше заранее всё спланировать. — Он задумчиво жуёт. — Что ты хочешь? Я имею в виду, для детской.

Вопрос застаёт меня врасплох.

— Не знаю. Я об этом особо не задумывалась.

— Подумай об этом. — Он смотрит мне в глаза. — Наверное, нам стоит начать присматривать мебель. Кроватки, пеленальные столики и всё такое.

— Хорошо. — Я не знаю, что ещё сказать.

Мы заканчиваем ужин в тишине, и когда я начинаю убирать со стола, он меня останавливает.

— Я сам. Иди отдохни.

— Лука...

— Джулия. — Он забирает тарелки у меня из рук. — Давай я сам.

И я соглашаюсь. К концу недели мы уже привыкли друг к другу. Он приходит домой, и мы вместе ужинаем. Мы в общих чертах обсуждаем ребёнка, дом и его работу. Мы вообще не говорим о нас, о том, какими мы были раньше, о том, какими мы ненадолго снова стали за эти пару недель, и о том, что происходит сейчас. Но я чувствую, как между нами нарастает напряжение. Иногда я ловлю на себе его взгляд — тёмный, голодный и полный противоречий. И я знаю, что он тоже ловит на себе мой взгляд.

Но я не пытаюсь сократить дистанцию. Как бы сильно я его ни хотела, как бы ни тосковала по той связи, которая была у нас до того, как все рухнуло, я боюсь того, что произойдёт, если я потянусь к нему, а он отстранится.

Следующим вечером, примерно через неделю после госпитализации, мы сидим в гостиной после ужина. Я читаю книгу, а он — отчёты, его ноутбук открыт на кофейном столике.

— Ты думала об именах? — Внезапно спрашивает он.

Я удивлённо поднимаю глаза.

— Имена?

— Для ребёнка. — Он закрывает свой ноутбук, полностью сосредоточившись на мне. — Наверное, нам стоит подумать об этом.

— Я… да. Думаю, стоит. — Я откладываю книгу. — У тебя есть какие-то предпочтения?

— Не особо. Я особо не задумывался об этом. — Он откидывается на спинку стула, задумчиво глядя на меня. — А у тебя?

— Мне всегда нравились традиционные итальянские имена. Но ничего слишком распространённого. Я колеблюсь. — А как насчёт тебя? Есть ли кто-то, кто для тебя важен?

Что-то промелькнуло на его лице.

— Мою мать звали Лючия, — тихо говорит он. — Если родится девочка, может быть... — Он замолкает и качает головой. — Не важно. Это глупо.

— Это не глупо. — Я наклоняюсь к нему, и моё сердце сжимается от боли, которую я слышу в его голосе. — Лючия — красивое имя. Если родится девочка, мы могли бы...

— Посмотрим. — Он перебивает меня, но делает это не грубо. — У нас есть время, чтобы принять решение.

Момент упущен, но что-то в нём показалось мне важным. Он никогда раньше не рассказывал о своей матери или семье. Мне кажется, он предложил мне часть себя, которую не обязан был отдавать.

Ночью я лежу в постели и смотрю в потолок, пытаясь во всём этом разобраться. Лука по-прежнему держится отстранённо. Он до сих пор не сказал, что прощает меня. Но он спрашивает о ребёнке и говорит о будущем. Иногда он смотрит на меня так, словно борется с желанием прижаться ко мне.

Я не знаю, что это значит. Я не знаю, из-за ребёнка это, или это что-то большее, должна ли я позволить себе надеяться, или я просто обрекаю себя на ещё большее горе.

Но когда я засыпаю, я не могу не думать о том, как он держал меня за руку в больнице, как отказался уходить, как смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. Я не могу отделаться от мысли, что, может быть, он начинает меня прощать.

Может быть, у нас ещё есть шанс. И я ничего не могу поделать с маленькой хрупкой надеждой, которая начинает зарождаться в моей душе.

Надеждой на то, что, может быть, со временем этот брак станет чем-то настоящим. Чем-то, за что стоит бороться...

Что-то, что действительно сможет выжить.