ЛУКА

НАКАНУНЕ:

Дверь спальни за мной с тихим щелчком закрывается, и я стою в темноте, всё ещё держась за дверную ручку, и пытаюсь вспомнить, как дышать.

В коридоре все ещё пахнет её духами, теми же, что были на Валентине, и которые сводили меня с ума от желания. Этот запах преследует меня, напоминая обо всём, что я пытаюсь забыть.

Я сказал ей, что меня тошнит от одного её вида. Сказал ей, что я получил от неё всё, что хотел. Сказал ей, что наши физические отношения закончены.

И я грёбаный лжец.

Я иду по коридору в одну из комнат для гостей. Она уже обставлена, но по ощущениям напоминает гостиничный номер: здесь пока нет ничего личного, никаких штрихов, которые позволили бы чувствовать себя как дома, а не как в недавно купленном доме. Мне всё равно, я не планирую проводить здесь много времени. Я буду возвращаться сюда, чтобы поесть и поспать, и всё. Мой план с головой уйти в работу, чтобы не думать о чувствах, которые я испытываю к своей жене и будущему ребёнку, не изменился. Это просто место, где можно существовать, не нарушая обязательств.

Я снимаю пиджак и бросаю его на стул, затем ослабляю галстук. В зеркале над комодом отражается моё лицо, и я едва узнаю человека, который смотрит на меня. Под глазами у меня тёмные круги, а челюсть напряжена. Я выгляжу как человек, который в последнее время слишком много пил и мало спал, и это чистая правда.

Я расстёгиваю рубашку и тоже бросаю её на стул. Надо принять душ и попытаться немного поспать. Но пока я развязываю ремень, в голове снова всплывает образ Джулии, сидящей на кровати в главной спальне и выжидающе смотрящей на меня, как будто мы вот-вот скрепим этот фиктивный брак.

Я больше не хочу её, чёрт возьми. Я не хочу иметь с ней ничего общего. Но одной мысли о ней в сочетании с напоминанием о том, что сегодня наша брачная ночь, достаточно, чтобы у меня мгновенно встал.

В голове всплывает образ Валентины — Джулии, на коленях передо мной, в том клубе, с этими тёмными глазами, смотрящими на меня со смесью желания и доверия, от чего я чувствую себя богом. Я, черт возьми, до сих пор помню, как она ахала, когда я прикасался к ней. Как она мило умоляла, когда я заставлял её ждать.

— Пожалуйста, Лука. Пожалуйста, не останавливайся.

Её голос эхом отдаётся в моей памяти, хриплый и отчаянный, и я чувствую, как пульсирует мой член, несмотря на гнев, предательство и осознание того, что каждое мгновение, которое мы провели вместе, было построено на лжи. Несмотря на всё это, я всё ещё чертовски хочу её. Моё тело по-прежнему нуждается в ней, даже если разум не хочет иметь с этим ничего общего.

Лучше бы я просто игнорировал это. Заставлял себя подавлять это желание, пока оно не пройдёт... если оно вообще когда-нибудь пройдёт. Но вместо этого я опускаюсь ниже, как делал каждый раз, когда от воспоминаний о ней у меня вставал с той самой ночи, и стягиваю штаны и боксеры. Мой член шлёпает по ладони, и я шиплю сквозь зубы, обхватив пальцами скользкую, напряженную плоть.

Я уже истекаю предэякулятом. Облегчение от того, что я наконец-то прикасаюсь к себе, почти болезненное. Я вдыхаю её запах и сжимаю зубы, опускаясь на край кровати и начиная мастурбировать.

Я ненавижу себя за то, что всё ещё так отчаянно её хочу. Меня бесит, что моему телу плевать на ложь и манипуляции. Моя рука движется в знакомом ритме, и я позволяю воспоминаниям нахлынуть на меня.

В первый раз я увидел её в клубе, загадочную в маске, излучающую уверенность, которая манила меня, как мотылька пламя. То, как она реагировала на мои прикосновения, словно всю жизнь ждала, что кто-то захочет её так же, как я. То, как она смотрела на меня, когда я доводил её до оргазма, словно я был для неё целым миром...

Всё это было ложью.

Эта мысль должна была унять моё возбуждение и заставить остановиться, но этого не произошло. Наоборот, стало только хуже, потому что теперь я знаю, что так на меня смотрела Джулия. Джулия умоляла меня прикоснуться к ней. Джулия таяла в моих объятиях. Она была моей во всех смыслах этого слова... и в то же время никогда по-настоящему не принадлежала мне.

Я помню её вкус. Звуки, которые она издавала, когда я был в ней. То, как её тело выгибалось и дрожало, когда я доводил её до предела и удерживал там, заставляя ждать, умолять.

— Я твоя. Боже, я твоя.

Я верил ей. Я позволил себе поверить, что эта прекрасная, загадочная женщина выбрала меня. Что она хотела меня так же отчаянно, как я хотел её. Моя рука двигается всё быстрее, и я лихорадочно пытаюсь кончить, чтобы хоть на мгновение унять эту боль. Я так возбуждён, что мне больно, яйца напряжены и ноют, всё тело натянуто до предела. Я мог бы пойти в соседнюю комнату и погрузиться в неё, трахнуть свою жену так, как должен был сделать сегодня вечером, но вместо этого я кончу себе в кулак, как делал тысячу раз до этого, когда не хотел идти искать женщину.

Я хочу Валентину, но её не существует. Я ненавижу свою жену, хотя она утверждает, что любит меня. И я не изменник, даже если этот брак построен на лжи и обязательствах, так что с этого момента у меня есть только я и моя грёбаная рука.

А ещё воспоминания о таком горячем сексе, что всё остальное вылетело у меня из головы.

Мой член пульсирует в кулаке, и я со стоном отпускаю его, горячая сперма стекает по моему кулаку, и моё тело сотрясается от её силы. Но облегчение временное, мимолётное. Через несколько секунд ненависть к себе накатывает на меня волной.

Я жалок. Сижу здесь в темноте и предаюсь воспоминаниям о женщине, которая солгала мне и заманила меня в ловушку брака, которого я никогда не хотел. Женщина, которая сейчас спит одна в хозяйской спальне, наверное, плачет и убита горем из-за того, что я ей наговорил.

Хорошо. Она должна быть убита горем. Она должна чувствовать хотя бы часть того, что чувствую я.

Я привожу себя в порядок, стягиваю трусы и валюсь на кровать. Простыни пахнут стиральным порошком и ничем больше. Я смотрю в потолок и стараюсь не думать о том, что она совсем рядом, что я мог бы пойти к ней прямо сейчас, прикоснуться к ней, раствориться в её теле, как раньше, и на какое-то время забыть обо всём остальном.

Но я не пойду. Это будет выглядеть так, будто я её прощаю, будто я говорю, что всё в порядке, и я могу забыть об этом.

И это единственное, чего никогда, чёрт возьми, не случится.

Поэтому я лежу в темноте, одинокий и страдающий, и говорю себе, что так будет лучше. Эта дистанция то, что мне нужно, и со временем желание угаснет.

Я лгу себе. Точно так же, как она лгала мне.

* * *

Первая неделя в доме была мучительной.

Я выработал распорядок дня, чтобы свести к минимуму общение с ней. Я встаю до рассвета, принимаю душ и одеваюсь в темноте, а потом выхожу из дома до того, как проснётся Джулия. Сначала я иду в спортзал, чтобы снять накопившееся напряжение, а потом отправляюсь на работу и занимаюсь текущими делами.

Встречаюсь с Ромео или Данте, а потом с разными бригадами и партнёрами, которым нужно руководство или дисциплина... или и то, и другое. Я с головой погружаюсь в работу, и моя сосредоточенность граничит с одержимостью. Я делаю всё, чтобы не возвращаться домой.

Я засиживаюсь в офисе допоздна: до девяти, десяти, а иногда и до одиннадцати вечера. Я нахожу поводы задержаться: нужно проверить документы, сделать звонки, решить проблемы. К концу недели Ромео замечает это и заходит ко мне в кабинет.

— Ты не сможешь вечно её избегать, — говорит он, лениво развалившись в кресле рядом с барной стойкой. В десять тридцать я всё ещё сижу за столом и делаю вид, что изучаю контракт, который уже трижды перечитал.

Я мельком смотрю на него.

— Я её не избегаю. Я работаю.

— Чушь собачья. — Он скрещивает руки на груди. — Ты прячешься.

— Я делаю свою работу.

— Твоя работа не требует, чтобы ты торчал здесь по четырнадцать часов в день.

— Я справляюсь. Я делаю то, о чём просил Данте. Я играю свою роль. Чего ещё ты от меня хочешь? — Мой голос звучит резче, чем я рассчитывал, и я вижу, как Ромео сжимает зубы.

— Она твоя жена, Лука. Рано или поздно тебе придётся с ней поговорить.

Я не обращаю на это внимания, и через несколько минут он сдаётся. Но я знаю, что рано или поздно он снова зайдёт с этой темой. Я его лучший друг, но Джулия — его сестра... единственный человек в мире, которого он любит, кроме Саванны. Он знает, что она сама виновата, но это не значит, что он позволит мне стать причиной её несчастья и не попытается меня остановить.

Когда я наконец возвращаюсь домой, в доме темно, горит только одна лампочка на кухне, которую Джулия всегда оставляет включённой. Я стараюсь не обращать на это внимания. Я повсюду нахожу следы её присутствия: книга на журнальном столике, свитер, перекинутый через спинку стула, едва уловимый аромат её духов в воздухе.

Она пытается сделать так, чтобы здесь было уютно, как дома. Я вижу это в мелочах: свежие цветы на обеденном столе, новые декоративные подушки на диване, картины на стенах, которых раньше не было. Каждый раз, когда я это вижу, меня охватывает беспричинная злость.

Это не дом. Это тюрьма, в которой мы оба заперты, и никакие украшения этого не изменят.

Со своей стороны, я веду себя здесь как в отеле. По дороге домой я покупаю еду или вовсе пропускаю приёмы пищи. Я не смотрю телевизор, не читаю и не делаю ничего, что могло бы помочь мне почувствовать себя как дома. Я просто иду в свою комнату, закрываю дверь и пытаюсь уснуть. Это редко помогает.

Большую часть ночей я лежу без сна, прислушиваясь к звукам в доме. Скрип половиц. Жужжание холодильника. А иногда, если я веду себя очень тихо, я слышу, как она ходит по хозяйской спальне. Интересно, спит ли она лучше, чем я? Думает ли она без сна обо мне так же, как я без сна думаю о ней?

Трогает ли она себя в темноте, вспоминая, как мы когда-то были вместе?

От этой мысли у меня встаёт, и я ненавижу себя за это. Почти каждую ночь я проигрываю эту битву и в итоге хватаюсь за член, дроча и представляя женщину, которая одновременно и моя жена, и не моя жена, женщину, которой не существует и которая существует одновременно. Я бурно кончаю каждый раз, постанывая и заставляя себя не произносить имя Валентины или Джулии, и изливаюсь в кулак при мысли о лучшем сексе в моей жизни, которого у меня больше никогда не будет.

Ближе к концу первой недели я поздно вернулся домой и застал её на кухне. На ней были мягкие хлопковые брюки и майка без лифчика, и при виде её сосков, прижатых к хлопку, мой член непроизвольно дёрнулся. Её распущенные волосы тёмными волнами ниспадали на плечи. Она выглядела юной и ранимой и такой чертовски красивой, что у меня защемило в груди.

Она застыла, увидев меня, со стаканом воды на полпути к губам.

— Прости, — быстро говорит она. — Я не думала, что ты уже будешь дома. Я просто...

— Это и твой дом тоже, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Тебе не нужно извиняться за то, что ты на своей кухне.

Она кивает, но не двигается с места.

— Как на работе? — Спрашивает она через некоторое время, вопрос звучит натянуто, и в нём столько отчаянно домашнего, что мне хочется рассмеяться.

Или кричать.

— Нормально, — резко говорю я. — Она вздрагивает, но продолжает идти. Я бы восхитился её упорством, её настойчивостью, если бы они не были частью того, что, кажется, меня убивает.

— Ты ел? Я заказала пасту. Она в холодильнике, если ты проголодался.

— Я поел.

Это ложь. Я не ел с обеда, и в животе урчит. Но принимать от неё еду — это слишком интимно, это слишком похоже на то, что сделал бы настоящий муж.

— Хорошо. — Она ставит стакан и направляется к двери, явно собираясь уйти и дать мне побыть одному. — Я просто...

— Джулия.

Она останавливается и оборачивается ко мне. В её глазах внезапно вспыхивает надежда, и я чувствую себя полным придурком, хотя она и лгунья.

— Да?

Я не знаю, что я собирался сказать и почему остановил её. Я просто знаю, что смотреть, как она уходит, было как-то неправильно.

Я сжимаю челюсти.

— Ничего. Спокойной ночи.

На её лице отражается разочарование, надежда исчезает.

— Спокойной ночи, Лука.

Она уходит, а я остаюсь один на кухне, в окружении свидетельств её попыток наладить здесь жизнь. Пасты, которую она заказала и которую я не буду есть, и цветов, которые она купила и которые я не хочу разглядывать... и дома, который она пытается создать, но который я отказываюсь признавать.

Я беру из холодильника пиво и иду в свою комнату.

* * *

Вторая неделя почему-то оказывается ещё хуже. Во вторник Данте вызывает меня в свой кабинет, и я сразу понимаю, что что-то не так, у него такое выражение лица, которое означает, что кто-то вызвал его недовольство и последствия не за горами.

— Садись, — говорит он, указывая на стул напротив своего стола. Я сажусь.

Он говорит не сразу. Наконец, он откидывается на спинку стула и сцепляет пальцы.

— Шёпот становится громче.

Мне не нужно спрашивать, о чём они шепчутся.

— Что они говорят?

— Что брак ненастоящий. Я заставил её выйти за тебя, чтобы замять скандал. И вы с Джулией едва выносите друг друга. — Он делает паузу. — Они ведь не ошибаются, да?

— Мы женаты. Это вполне реально.

— Брак — это просто бумажка, Лука. Важно то, во что верят люди. И прямо сейчас они не верят, что ты влюблён в мою дочь.

Слово «любовь» звучит как удар под дых.

— При всём моём уважении, то, что я чувствую к Джулии...

— Это не имеет значения. — Он резко обрывает меня. — Важно лишь восприятие. Важно то, что наши враги видят единый фронт, сильный союз. Это не вынужденное соглашение, которым можно воспользоваться.

— Я делаю то, о чём ты просил. Я женился на ней. Я обеспечиваю её. Я...

Он подаётся вперёд, его взгляд становится жёстким.

— Ты играешь свою роль настолько минимально, насколько это возможно. И этого недостаточно. Люди начинают говорить. Начинают задавать вопросы. А когда люди начинают задавать вопросы, они начинают проверять. Искать слабые места.

Я знаю, что он прав. Но когда это говорится так прямо, проигнорировать это уже невозможно.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я хочу, чтобы ты был убедительнее. Я хочу, чтобы ты вёл себя как мужчина, который любит свою жену и рад стать отцом. Который строит с ней совместную жизнь, — он делает паузу. — Я хочу, чтобы ты убедил их, Лука. Заставил их поверить.

Я сжимаю зубы.

— А если не получится?

— Тогда ты создашь уязвимость, которой воспользуются наши враги, а я этого не потерплю. — Его голос становится жёстче. — Ты сделал свой выбор, когда обрюхатил её. Теперь тебе придётся жить с последствиями. Со всеми последствиями. Или столкнуться с личными последствиями своего провала.

Мне не нужно спрашивать, какими они могут быть. В каком-то смысле я думаю, что моя смерть была бы предпочтительнее, чем милость Данте. И если бы Джулия овдовела, он может выдать её замуж за какого-нибудь старого дона, которому нужен наследник и жена, чтобы постель оставалась тёплой, пока он ещё способен на это.

От этой мысли меня внезапно охватывает беспричинная ярость. Она мне не нужна, но при мысли о том, что она может достаться кому-то другому, у меня кровь закипает. От мысли о том, что к ней прикоснётся другой мужчина, меня охватывает желание убивать.

Совещание заканчивается, и я выхожу из его кабинета с ощущением, что передо мной поставили невыполнимую задачу. Как я могу вести себя так, будто влюблён в неё, если я едва могу смотреть на неё, не чувствуя, что задыхаюсь? Как я могу прикасаться к ней, проявлять нежность, если каждое наше взаимодействие кажется мне предательством?

Но у меня нет выбора.

Сегодня в доме Данте состоялся семейный ужин, на котором собрались не только ближайшие родственники, но и доверенные лица, близкие друзья и их семьи. Это было небольшое камерное мероприятие. За годы работы в качестве шафера и друга Ромео я побывал на десятках таких ужинов, но этот — первый после свадьбы.

Когда я прихожу, Джулия уже здесь, она стоит в гостиной и разговаривает с Саванной. На ней тёмно-зелёное платье, подчёркивающее изгибы её фигуры, а волосы уложены в элегантную причёску. Она выглядит прекрасно... и так чертовски печально, что у меня, самого того не желая, что-то сжимается в груди. Она выглядит опустошённой, и я понимаю, что должен что-то с этим сделать. Именно об этом и говорил Данте.

Наши взгляды встречаются, и я вижу в её глазах тревогу и неуверенность. Она не знает, чего ожидать от меня сегодня.

Я тоже не знаю.

Я подхожу к ней, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Выжидающие.

— Привет, — тихо говорит она, когда я подхожу к ней.

— Привет. — Я наклоняюсь и целую её в щеку — короткий, целомудренный поцелуй, уместный в общественном месте. Её кожа тёплая и нежная, и от неё пахнет жасмином. — Ты прекрасно выглядишь.

Этот комплимент явно её удивляет. Её глаза слегка расширяются, и я вижу, как она краснеет.

— Спасибо.

Я беру её за руку. Её пальцы холодные и слегка дрожат. Я переплетаю наши пальцы. Этот жест собственнический и интимный — именно то, что, по мнению Данте, я должен демонстрировать. Это кажется ложью, но я всё равно продолжаю.

На протяжении всего ужина я идеально играю свою роль. Я касаюсь её руки, когда хочу подчеркнуть свою мысль, обнимаю её за талию, когда мы стоим рядом. Я наклоняюсь к ней, когда она говорит, как будто ловя каждое её слово. И она отвечает мне взаимностью, отчего становится ещё хуже.

Она тянется ко мне, словно изголодалась по моим прикосновениям, улыбается, когда я говорю что-то, что можно расценить как проявление нежности. Я физически ощущаю её отчаяние, вижу, как сильно она хочет, чтобы всё это было по-настоящему, как сильно она хочет, чтобы я вкладывал смысл в свои прикосновения, взгляды и тщательно подобранные слова.

Из-за этого я чувствую себя чудовищем. Потому что я не вкладываю в это никакого смысла. Я просто притворяюсь, играю роль, чтобы угодить её отцу и защитить организацию. И в глубине души она это понимает. Я вижу это в её глазах, когда она думает, что я не смотрю, вижу, как угасает её надежда, когда я отстраняюсь. Её улыбка каждый раз становится натянутой и вымученной.

Но она подыгрывает мне, смеётся над моими шутками, касается моей руки. Она смотрит на меня так, будто я — весь её мир. Ужин заканчивается, и мы прощаемся. Перед уходом Данте отводит меня в сторону.

— Лучше, — просто говорит он. — Продолжай в том же духе.

Я киваю и иду искать Джулию. Она ждёт у двери, уже в пальто, с тщательно нейтральным выражением лица. По дороге домой мы молчим. Я чувствую исходящее от неё напряжение, то, как она держится — осторожно, словно боится пошевелиться, боится разрушить то хрупкое, что возникло между нами сегодня. Я вижу, что какая-то часть её всё ещё надеется, что это по-настоящему.

Мы проходим три квартала до дома, и она наконец заговаривает.

— Спасибо, — тихо произносит она. — За сегодняшний вечер. За то, что... пытался.

Слово «пытался» звучит как обвинение. Я не пытался, я просто играл.

— Так хотел твой отец. — Я слышу, как холодно звучит мой голос. — Она вздрагивает, словно я её ударил.

— Да. Конечно. — Её голос едва слышен. — Я просто подумала...

— Не надо. — Я перебиваю её. — Не думай. Не надейся. Не ищи в сегодняшнем вечере ничего, кроме того, чем он был — представлением для твоего отца и его партнёров.

— Я просто...

Я открываю дверь, как только машина останавливается.

— У меня дела. Не жди меня. — Я выхожу из машины, прежде чем она успевает ответить, прежде чем я успею почувствовать себя виноватым за то, как с ней обращаюсь.

Я не могу позволить себе чувствовать себя виноватым или подпускать её к себе. Но в середине третьей недели нашего брака я начал замечать то, чего мне не хотелось бы замечать.

По утрам её тошнит. Я пару раз слышал, как она проходит по коридору или мимо ванной на первом этаже. Я слышу, как её рвёт, а затем звук льющейся воды. Однажды я вижу, как она выходит из ванной, бледная и дрожащая, и притворяюсь, что не замечаю этого. Но я действительно замечаю. Я замечаю всё.

Она постоянно устаёт. Она выглядит измученной, когда я вижу её по утрам, и не раз я заставал её заснувшей на диване, когда возвращался домой поздно вечером. Я должен был бы разбудить её, но это будет слишком похоже на заботу о ней, поэтому я каждый раз оставляю её спать на диване, испытывая ужасное чувство вины за то, что заставляю мать моего ребёнка спать на диване. Но если бы я разбудил её и позвал наверх, это было бы проявлением заботы.

Её лицо осунулось, под глазами тёмные круги, которые не может скрыть даже макияж. Она стала более эмоциональной, чем раньше. Иногда я слышу, как она плачет поздно ночью, когда думает, что я сплю, — тихие, приглушенные всхлипывания, от которых у меня что-то сжимается в груди. И это заметно. Совсем чуть-чуть, но это заметно... у неё слегка округлился живот, чего раньше не было. Свидетельство того, что внутри неё растёт ребёнок.

Мой ребёнок.

Эта мысль должна наполнить меня радостью или предвкушением. Вместо этого я чувствую себя пойманным в ловушку, привязанным к ней так, что мне никогда не вырваться. Но я чувствую и кое-что ещё, когда начинаю видеть явные доказательства того, что изначально стало причиной всего этого.

Странное желание защитить... желание заботиться о ней, хотя моя ненависть и обида никуда не делись. Это только усложняет и без того запутанный клубок эмоций внутри меня, делая меня ещё более беспокойным и раздражительным, чем когда-либо, но я всё равно нахожу время на всякие мелочи.

Она — моя обязанность, напоминаю я себе. Я должен заботиться о ней и ребёнке, чтобы выполнить свою часть сделки. Я убеждаю себя, что это всё, что я делаю, когда по дороге домой покупаю крекеры и спрайт или утром оставляю на столе имбирный чай.

Она никогда ничего не говорит по этому поводу. Ни о чае, ни о перекусах, ни о протеиновых коктейлях, которые легко пить, ни о витаминах для беременных, которые я оставляю в ванной. Я пополняю запасы в кладовой другими продуктами, которые она ела в течение многих лет: мармеладными мишками, крекерами с пармезаном и банкой солёных огурцов в холодильнике, на всякий случай.

И я не признаюсь себе, зачем всё это делаю. Это означало бы, что мне всё ещё не всё равно. Что, несмотря на всё, несмотря на ложь, манипуляции и предательство, я не могу вынести мысли о её страданиях.

Но в глубине души я знаю, что это нечто большее, чем просто чувство долга. Я просто игнорирую это, как и всё остальное, что чувствую с той ночи, когда Джулия рассказала мне правду.