Артём вернулся под утро. От него пахло холодным ночным ветром, дизельным топливом и тем самым резким металлическим запахом напряжения, который всегда исходит от мужчин после битвы. Эту битву он выиграл. Вот только он даже не предполагал, что главная война впереди. И исход ее практически предрешен.

— Мы успели, — устало выдохнул он, стягивая куртку прямо в прихожей. — Степан — герой, нашел обходной путь для питания. Молоко спасли. А систему восстановим за пару дней.

Он подошел ко мне, обнял, притиснул к своей пропахшей фермой груди. Он был горд собой. Он победил мелких бесов, которые пытались поджечь его амбар. Он верил, что его сила и новые замки на воротах — это достаточная защита для нашего мира.

Я стояла в его объятиях, уткнувшись носом в жесткую ткань рубашки, и чувствовала себя последней дрянью. Мой телефон, спрятанный в кармане сарафана, казался раскаленным углем, прожигающим кожу.

Я не сказала ему.

Слова застревали в горле каждый раз, когда я открывала рот. Рассказать Артёму о звонке Виктора — значит подписать мужу смертный приговор. Я знала Артёма. Он не станет договариваться. Он не станет прятаться. Он возьмет оружие у охраны и пойдет встречать машину Виктора у въезда в село. А Виктор… Виктор не пришлет киллеров. Он пришлет ОМОН, налоговую, прокуратуру. Он раздавит Артёма юридически, финансово, а потом просто сотрет его в порошок, используя ту самую «грязную правду», о которой предупреждал.

Это была моя война. Моя прошлая жизнь вернулась, чтобы потребовать долги, и я не имела права перекладывать эту ношу на плечи человека, который и так вытащил меня из пропасти.

Почти всем в своей новой жизни я была обязана Артёму. И я не могла позволить ему взять на себя еще и этот грех. Я должна сама найти способ отбить все нападки Виктора и защитить нашу тихую, уютную гавань под названием дом и семья.

— Всё хорошо, Ариша. Я усилил охрану, — Артём погладил меня по волосам, не замечая моей мертвенной бледности. — Теперь на ферме круглосуточно дежурят по двое. Мы поставим новые камеры, такие, что никакая краска не возьмет. Игорь с твоим папашей больше и близко не подойдут. Спи, родная.

Он ушел в душ, а я поднялась на второй этаж, в детскую.

Там, в мягком свете ночника, посапывал Серёжа. Он лежал на животе, смешно поджав под себя коленки, — маленькое, беззащитное чудо, которое понятия не имело, что его жизнь только что стала разменной монетой в большой и грязной игре.

Я опустилась в кресло-качалку рядом с кроваткой. В голове набатом стучали слова Виктора: «Собирай чемоданы. На себя и на ребенка».

Он знал о сыне. Это было самым страшным. Для Виктора Серёжа не был человеком. Он был «активом», способом контроля, рычагом, на который можно надавить так сильно, что я сломаюсь за секунду.

Как я могла быть такой наивной? Как я могла поверить, что пятьсот километров от Москвы и забор из бетона станут преградой для человека, который ворочает миллиардами и судьбами?

Я укачивала пустую комнату, глядя в темноту окна. В голове крутились сотни планов, и каждый из них вел в тупик. Бежать? Куда? Виктор найдет нас везде. Сдаться? Вернуться в Москву, стать его послушной куклой, лишь бы он не трогал Артёма и Серёжу? Но как я смогу смотреть в глаза сыну, зная, что предала его отца? А Артём? Как после всего пережитого я смогу бросить его? Я люблю его больше жизни и даже мимолетное расставание может оставить на моем сердце раны. А тут расстаться и навсегда…

«Я сама должна это решить», — шептала я себе, кусая губы до крови. — «Это моя грязь. Мой грех. Я не дам ему разрушить то, что построил Артём».

За окном начинало сереть. Предрассветные сумерки окрашивали сад в пепельные тона. Внизу зашумела вода — Артём закончил душ и, вероятно, лег в нашей спальне, уверенный в том, что опасность миновала.

А я сидела у кроватки сына, чувствуя, как наш уютный дом превращается в стеклянный купол, по которому уже пошли первые трещины. И у меня было всего сорок восемь часов, чтобы придумать, как спасти тех, кого я люблю, не уничтожив при этом саму себя.

Господи, и за что на мою долю такие наказания? Неужели я так действительно нагрешила? Нагрешила… В моей прошлой жизни было мало хорошего. Я делала все, что прикажет Виктор. Я своими руками разрушала судьбы людей. И вот, кара настигла меня. Настигла в самый неподходящий для этого момент. А что, бывают для этого моменты подходящие?

* * *

Утро принесло странное, почти лихорадочное спокойствие. Знаете, это состояние, когда ты так долго смотришь в бездну, что она начинает казаться просто темной комнатой, в которой нужно нащупать выключатель.

Я сидела на кухне, сжимая в ладонях чашку горячего кофе, и раскладывала свой страх по полочкам. Что у Виктора на самом деле есть на меня? Ничего. По закону я свободный человек. По документам — законная жена Артёма. Наше имущество защищено железно, Артём об этом позаботился еще на этапе котлована.

А главное — у нас теперь есть тыл. Родители Артёма. После рождения Серёжи их ледяное равнодушие дало трещину. Внук стал для них тем самым мостиком, по которому они начали возвращаться в жизнь сына. Да, они всё еще ворчали, да, они при каждом удобном случае заводили волынку о том, что «в цивилизации мальчику будет лучше», и что «пора завязывать с этим аграрным романтизмом», но теперь они были на нашей стороне. А связи отца Артёма в Москве — это сила, с которой даже Виктору пришлось бы считаться.

«Он просто берет меня на пушку», — убеждала я себя, глядя на то, как солнечные зайчики пляшут на столешнице. — «Он привык, что я ломаюсь от одного его взгляда. Но я больше не та сломленная девчонка. Артём знает о моем прошлом. У меня больше нет от него тайн. А значит, Виктору нечем меня шантажировать. Ведь так?».

Я почувствовала, как внутри расправляются плечи. Страх, копившийся всю ночь, трансформировался в холодную, злую решимость. Если он приедет — я просто укажу ему на ворота.

— Ариша, ты готова? — Артём вошел в кухню, поправляя кобуру с травматическим пистолетом под курткой. С сегодняшнего дня он решил с ним не расставаться. — Поедем, навестим наших «стратегов». Пора поставить точку в их самодеятельности.

Я решительно встала и поставила чашку в раковину.

— Готова. Больше никаких игр в прятки.

Мы поехали к дому бабушки на нашем внедорожнике. Артём был настроен решительно. Он больше не собирался терпеть «родственника» из жалости.

Геннадий и Игорь нашлись на заднем дворе бабушкиного дома. Они сидели на перевернутых ящиках возле сарая, прямо на виду у всех, и «похмелялись» дешевым пивом. Вид у них был потасканный и жалкий: Игорь в засаленной куртке, с красным лицом, и Гена — сутулый, с трясущимися руками, на которых волк казался полинявшим и облезлым.

Едва мы вышли из машины, Игорь попытался изобразить на лице привычную кривую ухмылку, но, встретившись взглядом с Артёмом, тут же сник.

Артём подошел к ним вплотную. Он возвышался над ними, как скала над кучей мусора. В его позе, в развороте плеч, в спокойном, тяжелом взгляде чувствовалась такая власть, которой у Игоря не было даже в лучшие годы его службы.

— Слушайте меня внимательно, убогие, — голос Артёма был тихим, но от него вибрировал воздух. — Вчерашний фокус на ферме — это последнее, что вы сделали в этом селе безнаказанно.

Геннадий попытался было вставить слово:

— Да мы чё… мы просто сидели…

— Заткнись, — Артём даже не посмотрел на него. — Я знаю, кто залил камеры. Я знаю, кто подсыпал снотворное собаке. У меня есть записи с соседних участков, и мне хватит одного звонка, чтобы вы оба уехали обратно за решетку — один за кражу, другой за соучастие и порчу имущества.

Игорь отвел глаза, желчно сплюнув в сторону.

— Если я замечу хоть одного из вас ближе чем на сто метров от моей фермы, — продолжал Артём, — или если кто-то из моих людей пожалуется, что вы крутитесь возле коляски моего сына — я не буду звонить в полицию. Я здесь закон. И я закопаю вас так глубоко, что даже ваши грехи вас не найдут. Поняли?

Геннадий мелко закивал, втянув голову в плечи.

— Поняли, Артём Алексеевич… Поняли. Мы чё, мы ничего. Бес попутал…

Игорь тоже пробормотал что-то невнятное, изображая испуг. Он даже задрожал всем телом, пряча руки в карманы.

Я смотрела на них и чувствовала почти физическое облегчение. Они выглядели такими ничтожными, такими сломленными силой Артёма, что мне стало почти стыдно за свой ночной страх. Вот она, правда жизни: сила и уверенность всегда побеждают гниль. Может и с Виктором также легко получится? Может зря я себя накручиваю?

— Завтра чтобы тебя здесь не было, — бросил Артём Геннадию. — Вещи заберешь через забор. Бабушку я сам заберу к нам на время.

Мы развернулись и пошли к машине. Я чувствовала себя победительницей. Мы защитили свой дом, мы показали зубы.

Я не видела, как за нашими спинами Игорь медленно поднял голову. Я не видела, как его «испуганные» глаза внезапно стали холодными и расчетливыми, а на губах проступила тонкая, змеиная улыбка. Я не видела, как Геннадий переглянулся с ним, и в этом взгляде не было и тени раскаяния. Только ожидание команды.

Для них наш визит был не концом, а лишь подтверждением того, что приманка сработала. Мы поверили в свою неуязвимость. А это — именно то состояние, в котором жертве легче всего нанести смертельный удар.