Прошло три дня. Три дня странного, липкого ожидания. Геннадий, вопреки моим худшим опасениям, не начал с дебошей. Напротив, он словно превратился в тень. Бабушка рассказывала, что он встает на рассвете, колет дрова на баню, занимается мелкими делами по двору, ухаживает за животными и даже копошится в небольшом бабушкином огороде. Он изо всех сил старается стать «полезным», втираясь в доверие к единственному человеку, который был готов его слушать.

Мы с Артёмом сидели на веранде нашей усадьбы. Вечер выдался прохладным, я куталась в теплый плед, глядя на огни фермы. Где-то там, в детской, спал Серёжа, и одна мысль о том, что этот человек с волчьим оскалом может подойти к его кроватке, вызывала у меня приступ тошноты.

— Он сегодня снова приходил к воротам, — негромко сказал Артём, не отрывая взгляда от горизонта. — Просил разрешения увидеть внука.

Я вздрогнула.

— И что ты?

— Сказал, что если он сделает еще хоть шаг в сторону нашего дома или попытается заговорить с няньками на прогулке — я его лично закопаю за тем самым сараем, который он так старательно чинит.

Я вздохнула, чувствуя, как узлы напряжения в плечах немного расслабляются.

— Спасибо. Я не готова, Артём. Я вообще не знаю, буду ли когда-нибудь готова назвать его частью нашей семьи.

— Он тебе не семья, Арина, — Артём повернулся ко мне и взял за руку. Его ладонь была шершавой и надежной. — Семья — это те, кто был рядом, когда было больно. Те, кто строил, а не разрушал.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором тут же встал образ деда Сергея. Я видела его большие, натруженные руки, пахнущие махоркой и опилками. Помнила, как он подбрасывал меня в воздух, когда я была маленькой, и как его суровое лицо расплывалось в улыбке, которую он берег только для меня. Это он учил меня не бояться грозы. Это он молча лечил мои разбитые коленки и мои разбитые надежды.

Для меня отцом был дед. По всем законам сердца, по каждой минуте прожитой жизни. А человек, который сейчас спал в его комнате и ходил по его земле, был просто биологической случайностью. Ошибкой молодости моей матери, за которую мы все теперь платили.

— Он пытается играть в «хорошего дедушку», — прошептала я. — Бабушка уже начала его жалеть. Говорит, что он «несчастный, заблудший человек».

— Он не заблудший, он хищник, — отрезал Артём. — Я видел таких. Они затихают перед прыжком. Ждут, когда мы расслабимся. Его помощь бабушке — это просто плата за постой. Но к Серёже я его не подпущу. Ребенок — это не разменная монета для его «искупления».

Я согласно кивнула. В глубине души я чувствовала горькую обиду за деда. Геннадий занял его комнату, пользовался его инструментами, ел за его столом. Это казалось мне осквернением памяти.

— Знаешь, что самое страшное? — Я посмотрела Артёму в глаза. — Я смотрю на него и пытаюсь найти хоть каплю сходства. Хоть что-то, что заставило бы мое сердце дрогнуть. Но там пусто. Холод и синяя краска на коже.

— И слава богу, — Артём притянул меня к себе. — В тебе нет ничего от него. Ты — внучка своего деда. А он… он просто временная помеха. Скоро ему надоест играть в примерного семьянина, и он уйдет искать легкой наживы. Такие не меняются.

Я хотела в это верить. Очень хотела. Но внутри все равно зудело нехорошее предчувствие. Геннадий слишком внимательно смотрел на наши постройки. Слишком часто задерживал взгляд на дорогих машинах, которые иногда заезжали к нам за оптовыми закупками.

Он не собирался уходить. Он только начинал осваиваться на территории, которую считал своей по праву крови.

* * *

Прошло несколько дней. Так как мы стали чаще посещать бабушку, то уже по привычке закончив вечерние дела я пошла ее навестить.

Бабушкин дом встретил меня тишиной, густой и немного давящей. Солнечный свет, пробиваясь сквозь пыльные стекла, падал на старый деревянный пол, выхватывая из полумрака вековые привычки — скрипучий буфет, вышитые салфетки, выцветшие фотографии на стенах. Геннадия не было. От этого стало чуть легче дышать, но общее ощущение покоя так и не вернулось.

Бабушка Надя сидела у окна, как обычно, но сегодня её руки не перебирали четки, а были сложены на коленях. Взгляд её был рассеянным, и я не сразу смогла привлечь её внимание.

— Бабуль? — Я подошла и мягко коснулась её плеча. — Ты как?

Она вздрогнула, обернулась. Глаза её были немного красными, словно она плакала, но тут же постаралась улыбнуться.

— А, Аринушка! Ты пришла. Всё хорошо, деточка, всё хорошо. Просто… задумалась.

Её попытка улыбнуться вышла натянутой. Что-то было не так. Обычно после моего прихода бабушка начинала оживать, рассказывать деревенские сплетни, расспрашивать про Сережу. А сейчас она была какой-то вялой, потухшей.

— Геннадий снова где-то гуляет? — Спросила я, стараясь говорить как можно мягче.

— Да нет, — она отвела глаза. — Помогал мне по хозяйству, потом ушел… куда-то. Говорит, к Митьке сходить нужно.

К Митьке? Митька — старый самогонщик, в чьем подвале всегда можно было найти «божественный напиток». Стало ясно, куда «помогал» Геннадий.

Я оглядела комнату. И вдруг мой взгляд зацепился за столик у трельяжа. Там лежали всякие мелочи: пудреница, старая расческа, флакончик духов. И ещё — бабушкина брошь. Серебряная, с мелким, тусклым камнем, в форме ландыша. Дедушка Сергей подарил её бабушке на их серебряную свадьбу. Не то чтобы очень дорогая, но для бабушки — настоящее сокровище, символ их долгой, счастливой жизни. Брошь всегда лежала на своём месте. А сейчас…

— Бабушка, — я подошла к столику. — Где брошь?

Она вздрогнула, как от удара.

— Брошь? Какая брошь?

— Та, дедушкина, — я старалась говорить спокойно, хотя сердце уже забилось быстрее. — Ландыш. Она всегда тут лежала.

Бабушка нервно закашлялась, отвернулась к окну.

— Да… где-то… наверное, потерялась. Затерялась, видно. Я столько всего перебирала…

— Потерялась? — Я подошла к ней и встала лицом к лицу. — Бабушка, скажи правду. Это Геннадий взял?

Её плечи опустились. Она больше не пыталась делать вид, что всё в порядке.

— Ариш… не сердись… Он… он так просил. Говорил, что надо «стартовать», что без денег ему никуда. Я… я не знала, что делать. Мне так жалко его стало… Он говорил, что это не надолго… и что скоро он все вернет.

Я отвернулась. Меня охватило такое чувство отвращения, что хотелось вырваться из этой комнаты, из этого дома, из этой ситуации. Потерялась. Затерялась. Как будто это была обычная вещь, а не символ многолетней любви.

В этот момент дверь распахнулась, и в кухню ворвался Геннадий. Он был явно нетрезв. Глаза его блестели, лицо покраснело, на груди, где ещё утром была чистая рубашка, теперь виднелось пятно от вина. В руке он сжимал несколько помятых купюр.

— Маменька! Доченька! Какие люди и без охраны. — Затянул он, протягивая мне руку, видимо, намереваясь по-свойски обнять. — Ты не обижайся на старика. Старость — не радость, да и жизнь у меня была… такая. Но теперь всё будет по-другому! Вот, деньги! На хозяйство!

Я отшатнулась, словно от огня.

— Убери от меня свои руки, — процедила я сквозь зубы. — И не называй меня дочерью.

Геннадий осекся, его пьяная улыбка сползла с лица.

— Да ты чего, Ариша? Я же…

— Это ты сдал брошь, да? — Перебила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты продал память моей бабушки. За бутылку.

Его лицо исказилось.

— Да какая разница, чья она там? Бабкина, твоя… вещь одна. А деньги, они всегда нужны.

— Ты за бутылку готов все на свете продать. Так? Может и маму когда-то также продал.

— Заткнись, — рявкнул он, внезапно обозлившись. — Ты сама-то небось не бедствуешь. Денег на все в жизни хватает! Как сыр в масле катаешься и не знаешь, каково это, без куска хлеба жить! А старая карга всё тебе копила.

— Эй, ты! А ну отошел на пару шагов! И вообще, вали отсюда, — произнёс Артём, который, видимо, услышал шум и тоже пришёл. Он стоял в дверях, его кулаки были сжаты, и я видела, как тяжело ему дается сдерживать гнев.

Геннадий, пошатываясь, отступил.

— Ладно, ладно… Надолго я тут, видимо, не задержусь. Не нужен я вам, значит… — пробурчал он, направляясь к дедовой комнате. — Я спать.

Он скрылся за дверью, оставивнас в тишине. Бабушка плакала, прикрывая лицо руками. А я стояла, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения и бессилия. Жалость. Вот куда она привела. И теперь её дорогой «родственник» здесь, в нашем доме, готовый продать всё, что дорого, ради сиюминутной выгоды.