Слово «отец» повисло в воздухе тяжёлым, зловонным комом. Мне казалось, что стены кухни начали медленно сжиматься, вытесняя кислород. Я смотрела на этого человека — Геннадия — и не видела в нём ничего родного. Ни в выцветших глазах, ни в тонких, жестких губах. Только синие татуировки на пальцах, которые теперь казались мне клеймом на всём моём роду.

— Арина… дочка… — Геннадий подался вперёд, и на его лице проступило подобие смиренной маски. — Ты не думай, я всё понимаю. Виноват. Заблудился по жизни. Но там, за решёткой, время долго течёт. Есть когда подумать. Я ведь каждый день вспоминал, какая ты была маленькая…

— Ты меня в глаза не видел с моего рождения! — Выплюнула я, отступая на шаг. — О каких воспоминаниях ты говоришь?

— Ну зачем ты так? Кровь — не водица, — он попытался улыбнуться, и в уголках его глаз зазмеились мелкие морщинки. — Я ведь исправиться хочу. Помогать буду. Руки-то помнят работу. Забор подправлю если надо, сарай… Михайловне вон тяжело одной, я же вижу.

— Ничего нам от тебя не надо! Мы ей сами помогаем. И забор давно обновили, и сараи поправили, и даже воду в дом с туалетом провели.

И вновь повисла тяжелая пауза. Я попыталась вспомнить, что мне говорили дедушка и бабушка о моем отце. Еще в детстве меня потчевали рассказами, что мой отец полярник. Герой. Только вот сгинул по молодости в одной из экспедиций. И родственников у него не было, потому как детдомовский он.

И ведь ничего меня не смущало. Ни то, что фамилия у меня не отцова, а дедова с бабушкой. Ни то, что даже отчество мне от деда досталось. Я ведь думала, что моего отца тоже Сергеем звали.

А когда я выросла, мне уже не до него было. Мечты о славе и богатстве полностью поглотили меня с ног до головы. Куда там отцу — я даже о бабушке и дедушке забыла…

Я попыталась вернуться от воспоминаний к реальности, еще раз пристально вглядевшись в отца. Сейчас всем своим видом он изображал смиренность. Только вот далеко ему было даже до Вероники, не будь она к ночи помянута.

Вот только в этой его «смиренности» проскальзывало что-то хищное. Как будто волк нацепил овечью шкуру, но клыки всё равно предательски поблескивали при каждом слове. Его «волчий оскал» никуда не делся — он просто затаился.

— Никакой помощи нам от тебя не нужно, — раздался за моей спиной суровый голос Артёма. — Чего тут непонятно?

Он вошёл в кухню, заполнив собой всё пространство. Могучий, спокойный, он выглядел как скала рядом с этим испитым, потасканным жизнью человеком. Артём положил руку мне на плечо, и я почувствовала, как меня перестало трясти.

— Артём, это… это мой отец, — выдавила я, чувствуя, как горько ложится это слово на язык.

Артём даже бровью не повел. Его взгляд, холодный и оценивающий, прошивал Геннадия насквозь.

— Мне всё равно, кто он по документам. Я вижу перед собой бывшего заключённого, который ввалился в дом к пожилой женщине. Уходи. Сейчас же.

Геннадий не вскочил, не начал орать. Он только медленно перевёл взгляд на бабушку.

— Слышь, зятёк… Не тебе решать. Дом-то маменькин. Михайловна, ты что скажешь? Выгонишь на мороз? Я ведь пропаду. У меня ни копейки, ни угла. Подохну под забором, и никто не вспомнит.

Бабушка Надя, до этого молчавшая, вдруг тяжело вздохнула и опустилась на стул. Её глаза были припухлыми от слёз. Слова про мороз она явно пропустила мимо ушей — за окном стояла самая настоящая летняя жара.

— Артёмка, Ариша… Не кипятитесь.

— Бабушка! — Вскрикнула я. — О чём ты? Ты же видишь, кто он!

— Вижу, — тихо ответила она. — Но он — единственное, что у меня от дочки моей осталось. Она его любила когда-то… дурой была, а любила. Сердце у меня не на месте, когда думаю, что он там, в тюрьмах этих, мыкался. И потом… — Она замялась, глядя в окно. — Одиноко мне, деточки. Вы-то в усадьбе своей, дела у вас, стройки, работники. Забегаете на часок — и снова в свой мир. А я здесь одна со стенами разговариваю. Дед ушёл, и тишина такая, что в ушах звенит. Пусть хоть в каморке дедовой поживет. А там видно будет.

Я задохнулась от возмущения. Наша вина. Мы так увлеклись строительством своей империи, что не заметили, как бабушка начала тонуть в собственном одиночестве. И этим тут же воспользовался этот стервятник.

— Я против, — отрезал Артём. — Арина, пойдём. Здесь разговаривать бесполезно. Бабушка на эмоциях.

Я посмотрела на Геннадия. Он сидел, победно прищурившись, хотя и старался сохранять скорбный вид. Он понял, что нащупал слабину.

Мы вышли на крыльцо. Воздух показался мне божественно свежим после тяжелой атмосферы кухни.

— Где Серёжа? — Спохватилась я, озираясь. Материнское сердце кольнуло привычной тревогой.

— Не волнуйся, — Артём обнял меня за талию. — Я его с нашими девчонками с фермы оставил. Там Люба и Марина за него чуть ли не дерутся, нянчат вовсю. Хвостом за коляской ходят. Он там в полной безопасности, под присмотром десятка глаз.

Я облегченно выдохнула. Наши доярки и правда в Серёже души не чаяли, называли его «маленьким хозяином».

— Так вы его Серёжей назвали? — Раздался за нашими спинами хриплый голос.

Геннадий стоял в дверях, опершись о косяк. На его руке отчетливо синела наколка с волком. В его глазах вспыхнул странный, лихорадочный интерес, от которого у меня мороз по коже пробежал.

— У меня… — он облизнул сухие губы, — у меня, значит, внук есть? Настоящий внук?

В его голосе не было дедушкиной нежности. В нем прозвучал расчет. Словно он только что узнал, что у этой золотой жилы, на которую он наткнулся, есть еще один богатый пласт.