Стены районного отдела полиции пахли хлоркой и безнадежностью. Я сидела в душном коридоре уже пять часов, сжимая в руках пакет с передачей.

Адвокат, которого я нашла через знакомых в районе, вышел из кабинета следователя, вытирая пот со лба. Его лицо не внушало оптимизма.

— Плохо дело, Арина Сергеевна. Игоря положили в стационар, там «тяжкие телесные» рисуют, чуть ли не сотрясение со смещением челюсти. Но это полбеды. На Артёма пытаются повесить поджог. Якобы он сам спалил ферму, чтобы скрыть растрату грантовых денег. И еще пару старых «глухарей» по кражам техники в районе хотят на него прицепить. Ребята Игоря стараются вовсю, мстят за своего. Там в сумме может больше десяти лет набраться.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается. Это была классическая схема «закатывания в асфальт». Беззащитный фермер против системы, которая не прощает бунта.

— Я могу его увидеть? — Спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Пять минут. Под мою ответственность.

Артём сидел в КПЗ на узкой скамье. Несмотря на синяки и запекшуюся кровь на костяшках, он выглядел на удивление спокойным. В его взгляде не было страха — только какая-то глубокая, усталая сосредоточенность.

— Ариша, не плачь, — он коснулся моих пальцев через решетку. — Слышишь? Не смей. Они просто лают. Укусить не получится.

— Они хотят тебя посадить на десять лет, Артём! Они всё перевернули! — Я едва сдерживала рыдания.

— Не успеют, — коротко бросил он, и в его голосе прозвучал металл, которого я раньше не замечала.

В этот момент дверь в камеру с грохотом распахнулась. В коридор вылетел начальник отдела — тот самый полковник, который еще вчера подобострастно жал руку Кольцову. Он был бледен, галстук съехал набок, а руки мелко дрожали.

— Открывай! — Рявкнул он дежурному. — Чего вылупился? Слов человеческих не понимаешь? Живо открывай камеру!

Дежурный, ничего не понимая, загремел ключами.

— Но, товарищ полковник… там же следственные действия… Игорь Петрович просил…

— Плевать я хотел на твоего капитана! — Заорал начальник. — Ты хоть понимаешь, КТО сейчас звонил из главка?! Ты хоть понимаешь, под КОГО мы чуть не залезли?! Выпускай его! И чтобы ни одной бумажки в деле не осталось! Сожрать! Уничтожить! Извиниться!

Я стояла, прижавшись к стене, не веря своим ушам. Система, которая только что готовилась сожрать Артёма, вдруг сжалась и попятилась, как побитая собака.

Артём медленно вышел из камеры, поправляя воротник. Начальник отдела едва ли не кланялся ему в пояс.

— Артём Алексеевич… вы уж простите. Недоразумение. Перегибы на местах. Мы во всем разберемся, виновных накажем. Игорь… бывший капитан… понесет ответственность за клевету и поджог, мы уже нашли свидетелей…

Артём даже не посмотрел на него. Он взял меня за руку и молча повел к выходу.

Мы вышли на крыльцо отдела. Свежий воздух ударил в лицо. У ворот стояла та самая «Тойота», на которой Артём возил меня на стройку, но рядом с ней затормозил черный бронированный внедорожник с московскими номерами. Из него вышел мужчина в строгом костюме, коротко кивнул Артёму и передал ему телефон.

Тот взял трубку и, отойдя немного в сторону коротко о чем-то с кем-то переговорил. Затем вернулся к машинам и, ничего не сказав, отдал трубку человеку из внедорожника. Тот принял все как должное. Забрал телефон, сел в машину и укатил по своим делам.

Мы сели в машину Артёма. Он долго молчал, глядя на свои обожженные руки.

— Ты знала, что я из городских, Арина, — начал он наконец. — Но я не говорил тебе, кто мои родители. Отец — Алексей Павлович Воронцов. Слышала такую фамилию?

Я едва не задохнулась. Воронцов. Строительная империя, связи в правительстве, человек, чье имя произносили шепотом даже в тех кругах, где вращался мой Виктор. Возможно, я его даже видела лично. Сейчас уже не упомню.

— Они были против, — Артём горько усмехнулся. — Родители. Против моего «сельского хозяйства». Отец сказал: «Хочешь копаться в навозе — справляйся сам. Ни копейки не дам». Я и справлялся. Грант выиграл сам, строил сам. Хотел доказать, что его фамилия мне не нужна, чтобы быть Человеком.

Он сжал руль так, что пластик хрустнул.

— Но сегодня… сегодня я понял, что против таких, как Игорь, нельзя воевать с вилами в руках. Силу ломает только сила. Я позвонил матери. Первый раз за год. Попросил только об одном — чтобы дали работать по закону.

— И они… помогли?

— Как видишь. Один звонок сверху — и «тяжкие телесные» превратились в «превышение пределов самообороны», а поджог — в доказанное преступление Игоря. Отец прислал своих адвокатов и службу безопасности. Больше здесь никто не посмеет тронуть ни тебя, ни деда, ни мою землю.

Я смотрела на него и чувствовала, как по коже бегут мурашки. Артём остался прежним — честным, добрым парнем, который любит малину и тишину. Но теперь за его плечами стояла тень титана.

Игорь проиграл. Он думал, что борется с «городским выскочкой», а на самом деле прыгнул под колеса катка, которого даже не заметил.

Сила переломила силу. И хотя справедливость восторжествовала благодаря «звонку», мне было всё равно. Главное — Артём был рядом.

Вечером мы вернулись в деревню. У магазина всё так же сидел Игорь, но теперь он выглядел по-другому. Он сжался, втянул голову в плечи. Он уже знал. До него донесли, под кого он рискнул копать. Его глаза, раньше полные ненависти, теперь были полны смертельного, липкого страха.

Он понял: теперь его не просто уволили. Теперь его стерли. Впереди его ждал огромный штраф и исправительные работы. И это ему еще повезло. Если бы не его прошлые заслуги, ему бы пришлось отсидеть не менее пяти лет в тюрьме.

Конец первой части.