Я нашла маму сразу –

она сидела на жесткой скамейке с ледяным металлическим каркасом. Мама сидела сгорбленная,

маленькая, будто за несколько часов постарела лет на десять. Увидев меня, она

вскочила и вцепилась в меня так, словно я была последним, что удерживает ее в

сознании.

— Полин… — она

всхлипнула. — Слава богу, ты приехала…

Я обняла ее

крепко-крепко, чувствуя, как у нее дрожат плечи.

— Все будет хорошо,

мам. Слышишь? Мы справимся. Папа сильный. Он справится.

Я говорила уверенно,

почти жестко — так, будто у меня были на это основания. На самом деле внутри

меня все тряслось. За одни сутки я потеряла все опоры. Я не была уверена в

собственном завтрашнем дне, не то что гарантировать жизнь папе.

Но маме нужна была

поддержка. Я не могу взвалить на нее и свои проблемы до кучи.

Так мы простояли

обнявшись, согревая и ободряя друг друга, пока к нам не подошел врач — мужчина

лет пятидесяти, уставший, но спокойный. Из тех, кто не говорит лишнего и не

кормит иллюзиями.

— Вы родственница? –

спросил он у меня.

— Да. Я дочь, –

ответила я, чувствуя, как пересыхает во рту.

Он коротко кивнул.

— У нас все готово

для операции, — сообщил он. — Сейчас оформим документы и начинаем.

Я кивнула, стараясь

своей уверенностью поддерживать маму. Она машинально кивнула, повторяя за мной.

— После операции

понадобятся эти препараты, — врач сунул нам лист, где корявым почерком были

выведены названия лекарств. — Они нужны будут сразу, поэтому купить их нужно

сейчас.

Меня на мгновенье

бросило в холодный пот.

Вадим перевел маме

деньги только на операцию. На лекарства нет. Неужели мне прямо сейчас нужно

будет ему звонить и снова унижаться?

— Я все куплю, –

мама взяла листок. — У меня есть деньги.

Я внутренне

выдохнула.

Конечно, я понимала,

что мне придется снова просить денег у Вадима, но сейчас эта была маленькая

передышка перед новой порцией унижения. Поэтому я приняла ее с благодарностью.

— Нужно купить

что-то еще? — спросила я. — Может сок, воду, фрукты?

— Нет, — отрезал

врач. — После операции посещения не разрешены. Пациент еще около трех суток

пробудет в реанимации. Вас пускать не будут. Когда переведем его в палату,

тогда вам можно будет его проведать. Не раньше.

Мы с мамой понимающе

кивнули и пошли за врачом.

Подписав все

необходимые бумаги, мы разделились. Мама пошла по аптекам, а я принялась ждать

окончания операции.

Мне не хотелось

отпускать маму одну, но она сказала, что уже сходит с ума в этом коридоре с

белыми стенами. Ей хотелось хоть немного пройтись на свежем воздухе. Поэтому в

коридоре осталась только я.

Время тянулось

бесконечно долго. Я прислушивалась к каждому звуку: не слышно ли чего-то

тревожного?

Когда мама вернулась

— раскрасневшаяся после мороза — операция все еще шла. Прошло уже больше часа и

тревога накрыла нас. Мы стали ходить по коридору, внешне держась, но внутри

накручивая себя.

Наконец наш хирург

вышел из операционного крыла, и мы тут же бросились к нему.

— Все прошло

успешно, — сказал он. — Стент установлен, кровоток восстановлен. Сейчас главное

— наблюдение. Ближайшие трое суток, как я сказал, пациент проведет в

реанимации.

— Доктор, спасибо

вам, — мама дрожащей рукой передала ему два пакета. Из одного торчало горлышко

бутылки от дорого коньяка и уголок коробки конфет. Другой был забит

лекарствами.

— Не беспокойтесь,

операция была вполне рядовая, — сообщил он немного подобрев после полученного

подарка. — Поезжайте домой, отдохните. Запишите наш внутренний телефон у

медсестры на посту. Справляйтесь по нему. Моя смена закончится через три часа,

я оставлю медсестре все данные о состоянии пациента.

— Спасибо, дорогой

доктор, спасибо, — сердечно поблагодарила его мама.

— Отдыхайте, –

повторил он и ушел.

После больницы я

посадила маму в такси, а сама поехала домой на метро.

Дом встретил меня

тишиной и беспорядком. Я сбросила пальто и вдруг отчетливо поняла: если я

сейчас дам себе отдых, то просто проплачу весь вечер и все.

Надо действовать.

Поэтому я включила везде

свет, засучила рукава и начала уборку.

Вскоре мне нужно

будет снова просить денег у Вадима, а значит по его требованию, я должна стать

хорошей хозяйкой.

Разделавшись с

бардаком, я принялась за ужин. Отчаяние вновь стало подбираться ко мне. Опять

напали мысли, что я уже никогда не выберусь из всего этого. Что Вадим

пожизненно будет иметь все рычаги управления мной и в конце концов я полностью

разрушу свою самооценку и превращусь в тень от самой себя.

Чтобы хоть как-то

облегчить свое состояние и не чувствовать отчаяние так остро, я налила себе

бокал вина. Осушила его залпом. Потом второй — и стала растягивать его по ходу

выполнения домашних дел. Просто чтобы приглушить мысли и чувства.

К тому моменту, как

квартира была приведена в порядок, мои силы закончились. Я приняла душ, надела

домашнюю одежду и легла в постель, не выключая свет. Впервые за день слезы

потекли сами — тихо, без рыданий.

Папа жив. Да,

понадобятся еще большие деньги на реабилитацию, но он жив! Однако цена этого –

моя свобода. Я приняла правильное решение. Другого и быть не могло. Но сейчас,

когда никто не видит и никто не мог меня осудить, я позволила себе немножко

пожалеть себя.

Ту девочку внутри,

которая так искренне верила в идеальные семейные отношения, которая столько

старалась, но которая при этом носила розовые очки. Сейчас все мои иллюзии

разбились, и мне придется научиться жить по-новому.

Так я и плакала,

пока в какой-то момент не уснула полностью обессиленная и опустошенная...