Я так и застываю с поднятой рукой. Спускалась в холл в предвкушении реакции на мой новый образ, а получила что-то странное. — Павел, подождите! — кричу в спину ему. Он слышит меня, оборачивается, смотрит удивленно по сторонам и закрывает дверь. «Кажется, я перестаралась», — думаю про себя, а рот так и растягивается в довольной улыбке. Недели обучения не проходят зря, я сама себе нравлюсь все больше. С новым обликом приходит и уверенность в своих силах. Еще немного и я готова буду встретиться лицом к лицу с мужем. Сикорский уже стоит у машины. Он хмурится, поглядывает на часы, садится. Я незаметно подхожу к нему. — Вы что-то хотели? — спрашивает он. И вдруг его лицо меняется: сползает недовольная маска, в глазах мелькает изумление. — Ого! Ника, да ты нечто! Он, не отрываясь, смотрит на меня, и я тоже не могу отвести от него взгляда, просто купаюсь в восхищении, которое льется из его глаз. Я уже и забыла, как это здорово, когда тебя любят и боготворят. С трудом разрываю этот зрительный контакт. Мне сейчас не нужна головная боль в виде неожиданной влюблённости. — Нравится? — спрашиваю внешне спокойно, хотя дыхание перехватывает, а от простого комплимента кружится голова. — Я сама не ожидала такого результата. — Не то слово! Тебя не узнать! — То-то ты прошел мимо. Мы обмениваемся ничего не значащими фразами и коротким смешками, словом, ведем себя как подростки, чувствуем неловкость момента. Наконец Павел выскакивает из машины обходит её и галантно открывает мне дверцу салона. — Леди, позвольте мне быть вашим водителем. — Позволю, — снисходительно киваю я. Сикорский подает мне руку и помогает сесть в салон. Пальцы тонут в его сильной ладони. Такое внимание мне приятно. Нет не просто приятно, а вызывает дрожь во всём теле. В пути я постоянно ловлю на себе изучающий взгляд Павла. — Образ леди делает тебя старше, — говорит он. — Я этого и добивалась. Не хочу, чтобы меня узнали. — Но для новогоднего бала он не подойдет. Богатые мужчины часто уже в возрасте. Она хотят видеть рядом с собой непосредственность и юность. — Я не собираюсь ловить жениха, — обижаюсь я. — Но ты же хочешь победить? — Д-да. — Главное условие победы — первой получить предложение руки и сердца. — Но я уже замужем. Я бормочу эти слова себе под нос, но у Павла отличный слух. — Вот мне и непонятно, где твой муж? Ника, может, расскажешь мне, от кого ты прячешься? — Повторюсь: если ты узнал мое имя, значит и остальное тебе известно. — Да, согласен, но я хочу услышать всю историю от тебя. — Да и рассказывать нечего. Отворачиваюсь к окну, наблюдаю, как по небу плывут облака. Через тёмную тонировку стёкол они кажутся грозовыми тучами, которые вот-вот льются дождём. И хотя я понимаю, что это всего лишь иллюзия, от чего-то становится грустно. Конец августа, скоро осень, а я за лето так и не приняла новую жизнь, не разузнала, что имею в остатке. За раздумьем не замечаю, как Павел паркуется на стоянке у клиники. — Мы приехали. Хочешь, я пойду с тобой? — Со мной? — я смотрю в зеркало, сталкиваюсь с внимательным взглядом. — В качестве кого? Отец знает всех моих знакомых. — За это время ты могла завести новых. — Логично. Идем. Чем ближе мы подходим к неврологическому отделению, тем сильнее я волнуюсь. Почти месяц я не видела папку. Что он обо мне думает? Простит ли? — Здесь? Сикорский показывает на номер палаты, а лишь киваю, не могу произнести ни слова. Слезы душат, стягивают спазмом горло. Павел входит первым, здоровается. Я несмело выглядываю из-за его спины, и тут все эмоции разом взрываются. — Папка! Я бросаюсь к кровати. Мой самый близкий человек лежит неподвижно, укрытый по грудь. Его руки, перевитые проводами от мониторов, лежат поверх одеяла, лицо перекошено судорогой. Но я вижу только глаза. Они живые, ярко-синие, и сейчас в них вспыхивает радость узнавания. Вот радужка наполняется влагой, одинокая слеза срывается с коротких ресниц и падает на щеку. Это становится последней каплей для меня. Я всхлипываю, закрываюсь руками. Рыдания просто душат, истерика криком рвется из груди. Сикорский неожиданно обнимает меня за плечи и притягивает к себе. — Тихо, тихо, ты же пугаешь отца, — шепчет он куда-то в макушку, прикрытую шляпой. Он постукивает ладонью по моей спине, успокаивая, его голос журчит, как ручей по камням. И я встряхиваюсь. — Ы-ы-ы, — протяжный стон разносится по палате. Я отталкиваю Сикорского. Папка смотрит на меня осмысленным взглядом, пытается что-то сказать. Мышцы на его шее напряжены, кадык дергается. — Папочка, я здесь. Ты молчи, молчи… Сажусь на стул, глажу морщинистую руку отца, смотрю в родные глаза и дышу часто-часто, пытаясь подавить рыдание. Но отец не успокаивается. — Ни… ка… Вот взгляд папы перемещается ко мне за спину. — Позвольте представиться, я Павел Сикорский, друг Ники. — Папа, ты не волнуйся, — тороплюсь объясниться я. — Павел только друг, не больше. Он привез меня в больницу. — Ни… ка… Папа с трудом выдавливает слова, но я и этому безумно рада. Он восстанавливается, значит в моей никчемной жизни еще не все потеряно. — Папа, Кирилл не смог прийти, он занят. Вот как станет тебе лучше, вы обязательно увидитесь. — Ни… ка… Я растерянно стою рядом с кроватью, не понимая, что вызвало такое беспокойство у отца. — Я за врачом, — догадывается Сикорский. Слышу, как хлопает дверь палаты. Тогда снимаю шляпку и жакет, хватаю влажную салфетку, протираю тонкую, иссохшую, похожую на пергамент кожу лица, рук, шеи отца. Мне безумно его жалко, но пока я ничего поделать не могу. И мне постоянно кажется, что папа что-то хочет сказать. Он открывает рот, издает звуки, но ни слова разобрать невозможно. И это чертовски пугает. Еле держусь, чтобы не сбежать, не поддаться панике. Вчера по телефону мне не об отце сказали ничего странного, а что же случилось сегодня? Я поднимаю голову на скрип открываемой двери. В палату входит высокий мужчина в белом халате, надетом поверх темно-бордового костюма. Его лицо закрыто маской, но брови сведены к переносице. Его явно что-то беспокоит, и я завожусь еще больше. — Так, посетители, пропустите-ка к пациенту! Павел берет меня за плечи, поднимает и уводит в сторону. Мы стоим рядом, наблюдая за действиями врача. Я чувствую плечом твердую грудь Сикорского, но не отодвигаюсь: мне так сейчас нужна стена, на которую смогу опереться! Врач наклоняется к папе. — Позвольте вас осмотреть, господин Бессонов. Доктор вытаскивает из кармана фонарик, светит лучом в глаза, но взгляд папы направлен на меня. Он будто умоляет понять его, догадаться о чем-то. В палату с подносом, прикрытым салфеткой, входит медсестра. Она делает укол в трубочку капельницы. Через минуту синяя радужка папы подергивается туманом, и он засыпает. — Нам нужно поговорить, — смотрит на меня доктор. Я киваю, иду за ним в коридор. Павел ждет меня там. Когда он вышел, я даже не заметила. Сидит на диване у поста медсестры и сосредоточенно листает страницы смартфона. — Ты все? — он смотрит на меня. Но я отрицательно качаю головой, отдаю Сикорскому шляпу и шагаю следом за врачом в ординаторскую. — С папой все плохо? — спрашиваю с порога врача. — Почему вы так решили? — Ну… он сегодня мычит, что-то пытается сказать… я ничего не понимаю… Слезы сами катятся по щекам, чувство вины ядом разъедает душу: «Ну почему я раньше не связалась с клиникой? Эгоистка! Думала только о себе!» — Тихо, Ника, тихо! На плечо ложится ладонь Сикорского, и сразу становится легче. Я глубоко вдыхаю, вытираю слезы. Вспоминаю в последний момент о тщательно наложенном мейкапе, но как-то отстраненно, даже равнодушно. Какая разница, как сейчас выгляжу? Мне плевать! — Госпожа Бессонова, понимаете, — начинает доктор, отводя взгляд, — ваш отец стал себя так вести после визита посетителя. — Кого? — я теряюсь и на миг забываю о слезах. — К нему кто-то приходил? — Да, сегодня утром. — Но… у вас же посещения во второй половине дня, — подает голос Павел. — Так-то оно так, и мы разбираемся, кто пропустил к господину Бессонову посетителя, но не в этом дело. — А в чем, черт возьми! — я вскакиваю. — Говорите яснее. — К Денису Владимировичу приходил не посторонний человек, а ваш муж. — Кто? В горле внезапно пересыхает, короткий вопрос вырывается с хрипом. Я же вчера читала, что Кирилл продал дом и уехал за границу. Что он делает в России? — Ваш муж, Кирилл Андреев. Перед глазами мелькают картинки: в палате стояла корзинка с фруктами, в вазе были цветы. — Да как вы могли его пропустить? Этот гад… он же… мерзавец… сволочь… Я срываюсь. Долготерпение заканчивается истерикой. Меня трясет, злые слова пулями слетают с губ, не могу остановиться. — Тихо, тихо, сядь! — успокаивает меня Павел. — Простите, выпейте воды. Я не знал, что у вас с мужем разлад. Может, укол? — Разлад? Да он меня чуть не убил! — выкрикиваю я и будто налетаю на стену. Передо мной стоят двое чужих мужчин. Я вижу сквозь пелену слез их обеспокоенные лица. Что делаю? Спятила? Что несу? Судорожно вздыхаю, делаю несколько глотков воды, невероятным усилием подавляю истерику. — Нет, укол не нужен. Зачем приходил мой муж? Да и точно это был он? Он сейчас в Испании. — Он показал документы. — Ладно, и что он хотел от парализованного человека. — Не знаю, — доктор опять смотрит в сторону. — Но после его ухода больной и начал так себя вести. — Так, дайте подумать, — нахмурился Павел. — Посетитель ничего не спрашивал? — Я не в курсе, сейчас уточню у медсестер. Доктор кому-то звонит, несколько минут слушает ответ. Я успокаиваюсь, начинаю мыслить ясно. Кир не мог просто по доброте душевной навестить папу. Наверняка пришел с какой-то гадкой целью. — Не волнуйся, — шепчет мне Сикорский. — Мы во всем разберемся. И точно. Врач отключает звонок и смотрит на нас виновато. — Простите, нет. Ваш муж принес фрукты и цветы, несколько минут посидел в палате и вышел. — Но что ему было нужно? Я ни на секунду не верю в человеколюбие Кирилла, мозги начинают работать с бешеной скоростью. — Не знаю, простите. Когда папу увезли с приступом, я забрала его вещи домой, но оставила смартфон для связи. — Телефон, — словно прозреваю я. — Он забрал телефон! Я бросаюсь вон из ординаторской, несусь в палату. Осторожно, стараясь не разбудить папку, осматриваюсь — мобильник исчез. — Твою ж мать! Я сжимаю пальцы в кулаки, больше у меня нет слов, одна ярость клокочет в груди. В мобильнике у папы все нужные контакты, пароли и заметки. Но открыть экран невозможно без отпечатка пальца. — Сволочь! Гад! Я убью его! — Мы уходим. Простите. Павел буквально силой вытаскивает меня из клиники. Я в ужасе представляю, сколько бед нашей семье может принести бывший, используя телефон отца. — Я не могу уйти! — торможу я на крыльце. Разворачиваюсь и бросаюсь к входу в клинику, но Сикорский успевает перехватить меня. — Что с тобой! — он больно сжимает мой локоть. — Не место и не время для разборок. — Там же связи, контакты, пароли, банковские реквизиты, — лихорадочно выкрикиваю я. — В телефоне — вся жизнь отца! — Я понимаю, но сначала успокойся. Он насильно сажает меня в машину. Я так зла и взвинчена, что не вижу, куда меня везет Павел, и никак не могу сообразить, где нахожусь, когда мотор глохнет. Я бросаю взгляд в окно и удивленно поднимаю брови. — Мы где? — Я приглашаю тебя на ужин, — отвечает Сикорский. — И нам есть что обсудить.