Рогачевский, Бобруйский районы

26 мая 1942 года

Мы втянулись в ритм. Лиза двигалась чуть в стороне, бесшумной тенью скользя между деревьями, держа свою снайперскую винтовку наготове — она контролировала фланги. Михась и Максимка замыкали нашу небольшую колонну, следя за тылом.

Вспышка на долю секунды выбелила лес, ослепив, а следом тугой, почти осязаемый воздушный таран обрушился на нас. Взрыв ударил по ушам так, что мир мгновенно оглох, сотряс землю и жестоко выбил весь воздух из лёгких.

Тяжелый паровоз, еще мгновение назад был несокрушимым стальным левиафаном, мчащим напролом тараном, резко и нелепо дёрнулся. Его колёса рухнули в пустоту разорванного стыка. Под дикий визг рвущегося металла многотонная туша клюнула носом, взрывая щебенку, и начала тяжело заваливаться под откос.

Набравший ход эшелон по инерции начал пожирать сам себя. Вагоны с чудовищным грохотом налетали друг на друга, сминаясь и вставая на дыбы в смертельной воронке. Хлипкие деревянные борта разлетались на щепки: с открытых платформ срывались с креплений тяжелые артиллерийские орудия, а из раскуроченных вагонов сыпались и разлетались ящики с провизией, амуницией и снаряжением, хороня под искореженной сталью жизненно важный для врага груз. Грохот стоял такой ужасающий, что казалось, раскололось само небо.

Я лежал, намертво вжавшись щекой в прелую землю, инстинктивно накрыв голову руками, и всем телом чувствовал, как по дрожащей почве одна за другой прокатываются тяжелые волны от рушащегося состава. На зубах скрипела поднятая взрывом земляная пыль и мелкое крошево с насыпи. Нос забило едкой, удушливой гарью сгоревшего тола и влажной тяжестью раскаленного пара.

Осторожно приподнял голову. Смахнул с лица налипшую грязь и посмотрел на пути. Там, где еще минуту назад несся ровный эшелон, теперь дыбилась чудовищная пылающая свалка. Из пробитых топливных цистерн, вклинившихся между товарными вагонами, хлестало горючее. Оно мгновенно занялось жирным, коптящим пламенем. Пламя жадно лизало искореженный металл и сухие доски разбитых платформ. Где-то в глубине завала от высокой температуры уже начал рваться перевозимый боекомплект — сначала одиночными, хлесткими хлопками, а затем злой, непрерывной трескотней.

Пляшущие оранжевые всполохи освещали изуродованную насыпь, выхватывая из густеющего вечернего сумрака мечущиеся, охваченные паникой тени. Немцы — те, кому посчастливилось уцелеть в этой мясорубке крушения, — с истошными воплями вываливались из разбитых теплушек и из-под обломков. Контуженные, в разорванных шинелях, обезумевшие от ужаса и боли, они слепо метались на фоне ревущего огня, представляя собой идеальные, контрастные мишени. Палец сам ложился на спусковой крючок. Перестрелять бы гадов. Но не сейчас. Откроешь огонь сейчас — выдашь группу, завяжешь бой и останешься ни с чем. А нам позарез нужен был груз.

— Пошли! — хрипло выдохнул я, рывком вскакивая на ноги. Адреналин махом стер и затекшую спину, и страх. — Без приказа не стрелять! Живо! Берём всё: стволы, патроны, жратву, бинты — и уходим! Лиза — прикрывай!

Мы кинулись к разбитому эшелону. Дым и жар ударили в лица плотной стеной, ослепляя и выжигая кислород из лёгких. Искореженные остовы вагонов громоздились друг на друге, образовав гудящий, пылающий лабиринт из рваного металла и раскалённого дерева. В ушах стоял сплошной рев пламени.

Счёт шёл на секунды. У нас было от силы три-четыре минуты, прежде чем контуженная немецкая охрана окончательно придёт в себя и организует плотный круговой огонь.

Максимка юркой тенью метался между обломками на левом фланге. Он ловко перехватывал тяжелые цинки с патронами, плотно укладывая их на дно мешка, а сверху жадно трамбовал всё, что попадалось под руку: трофейные перевязочные пакеты, фляги со спиртом из разбитого санитарного ящика и пузатые банки с тушенкой.

Тимох рвал ящики с оружием. С размаху сбивал защёлки увесистым куском искореженного металла, подобранным тут же у вагонов. Заглядывал внутрь и, выхватив в отсветах пламени знакомые силуэты стволов, сгребал их в мешок. За минуту он выгреб с полдюжины новеньких автоматов, деревянный ящик с гранатами и даже нашел запасные стволы к своему пулемету.

Я сунул в свой вещмешок несколько коробок с патронами к пулемёту, прихватил две связки «колотушек» и, заметив ещё один уцелевший ящик с медикаментами, рванул его на себя. Тяжесть приятно оттягивала плечо.

— Уходим! — заорал я, забрасывая груз за спину. — Малой, Тимох, к лесу!

И в этот миг нас всё-таки заметили. Кто-то из очухавшихся немцев истошно завопил, указывая на нас рукой, и вскинул винтовку. Сухо щелкнул выстрел с гребня насыпи — Лиза успела первой. Фриц медленно осел на землю, но было поздно: нас обнаружили.

Со всех сторон зазвучали гортанные команды, и в нашу сторону полетели первые, пока еще слепые пули.

— Отходим! Бей гадов! — крикнул я, давая длинную очередь поверх голов суетящихся солдат.

Мы скатились с насыпи, огрызаясь свинцом, оставляя за спиной ревущее пламя, крики и едкий запах горелого металла. Лиза невозмутимо била с холма, прижимая немцев к земле и выгрызая для нас спасительные секунды на отход. Пули уже визжали совсем рядом, с сухим треском сшибая ветки над головой — охрана окончательно опомнилась.

Не прекращая отстреливаться и прикрывая друг друга, мы рванули в спасительную темноту. Туда, где за сосняком нас дожидались с телегой дед Макар и Михась. Вечерний лес принял нас мгновенно, надежно скрыв от глаз преследователей.

Мы бежали, продираясь сквозь кусты, петляя между стволами, стараясь запутать следы. Но немцы не отставали. Где-то позади слышались гортанные крикии треск ломающихся веток. Погоня набирала ход.

— Они на хвосте! — встревоженно крикнул Максимка, на ходу оборачиваясь.

— Не останавливаться! — рявкнул я.

Но было ясно: с таким тяжелым грузом мы далеко не уйдем. Немцы нагонят нас раньше, чем мы успеем скрыться. Нужен был заслон.

— Тимох, Лиза, прикрывайте! — скомандовал я на ходу. — Занимайте позиции!

Они мигом тормознули, готовясь развернуться к преследователям.

— Груз давай! — крикнул я Тимоху.

Он одним отточенным движением скинул с плеч свой неподъемный мешок с трофейными стволами, оставив при себе только пулемет и ленты. Я подхватил его ношу, Максимка поволок свой тяжелый сидор, и мы рванули через кусты.

Мы выскочили к укрытию. Дед Макар уже взялся за оглобли, с натугой разворачивая телегу. Мы в несколько секунд забросили мешки с трофеями в кузов. Я быстро окинул взглядом наши силы и принял решение.

— Максимка, вы с дедом уходите, — сказал я, тяжело дыша и подталкивая парня к телеге. — Берите всё и двигайте дальними тропами. Возвращайтесь в лагерь.

— А вы как же⁈ — выпалил Максимка.

— Мы задержим погоню. Уведем их подальше от вас на восток. Всё, ходу!

Дед Макар хмуро глянул на меня, коротко кивнул.

— Ты там, Сцяпан, не дужа геройствуй, — проворчал он, поудобнее перехватывая оглобли. — Жывыми усих у лагеры чакаць будзем.

— Вернемся все! Главное, сами доберитесь, — крикнул я им вслед.

Максимка кивнул, уперся плечом в повозку, и они с Макаром вместе налегли на оглобли. Тяжело груженая телега натужно скрипнула, покатила по рытвинам, и уже через минуту они торопливо скрылись за плотной стеной деревьев.

И тут же тишину позади разорвал густой, грохочущий треск пулемета. Тимох открыл огонь. Следом ритмично и хлестко захлопали выстрелы Лизы. Началось.

— Пошли! — бросил я Михасю, передергивая затвор. — Ходу! Не выстоят они там вдвоем.

Михась выругался, на бегу перехватывая оружие поудобнее.

Наша задача была предельно ясна: задержать преследователей на сколько хватит сил, утянуть их за собой на восток и дать деду с Максимкой хоть немного форы.

— Лиза, бери правее, вон на тот заросший бугор! — бросил я на ходу, кивнув на крутой, усыпанный валежником склон, который возвышался над опушкой и давал отличный обзор. — Будешь держать их на дистанции. Михась, забирай левый фланг, прикрываешь наш отход. Тимох, ты со мной в центр. Живо!

С разбегу мы разделились: Тимох с размаху рухнул за огромный пень поваленного дуба, а я залег рядом, укрывшись за замшелым стволом старой сосны. Здесь, на самой опушке, густой ельник резко обрывался, переходя в небольшую, поросшую жесткой травой поляну.

Тимох споро пристроил сошки пулемета на толстом, узловатом корне. Он тяжело дышал после бега, но на его лице играла злая, азартная усмешка.

— Ну давайте, суки, выходите, — еле слышно прорычал он.

В его хищном прищуре горел нетерпеливый огонь. Не мигая, он вглядывался в стену подлеска на противоположном краю поляны, откуда с минуты на минуту должны были появиться чужаки.

— Готов? — одними губами спросил я, бесшумно снимая автомат с предохранителя.

— Встретим как полагается. Пусть только сунутся, — процедил он, еще шире и злее усмехнувшись, после чего намертво вжал приклад в плечо.

Немцы показались минут через пять. Восемь человек. Шли осторожно, правильно, развернувшись в негустую цепь. Автоматы на изготовку, сектора поделены, внимательно страхуют друг друга. Сразу видно — тертые, опытные заразы.

— Подпускаем ближе. Как дам знак — гасишь плотно по центру цепи, — одними губами шепнул я Тимоху. — Фланговых ребята отсекут, я правее подсоблю.

Мы ударили одновременно, как только немцы вышли на чистое место. Моя очередь коротко, зло и расчетливо хлестнула по лесу. Двое фрицев, что шли чуть правее центра, рухнули в жесткую траву. Остальные мгновенно попадали на землю и тут же огрызнулись плотным огнем. Сухая щепа брызнула во все стороны, над головой густо засвистел свинец.

Справа, с заросшего бугра, щелкнула винтовка Лизы. Еще один немец, попытавшийся было перекатиться за спасительный валун, дернулся и ткнулся лицом прямо в мох.

— Дави их, Тимох! — заорал я, перекрывая грохот боя.

Тимох с хищным оскалом вдавил гашетку. Громкий захлебывающийся рокот пулемета распорол лес. Свинец буквально стриг кусты, срубая ветки и взбивая сырую землю прямо перед носами немцев, заставляя их намертво вжаться в грязь и прекратить прицельный огонь.

— Отходим! — во все горло скомандовал я, чтобы услышали Лиза с Михасем, пользуясь этой секундной заминкой врага.

Мы оттягивались назад короткими, рваными перебежками. Упал за дерево, дал короткую очередь не целясь, вскочил, продрался сквозь кусты метров десять, снова рухнул в траву. Михась огрызался с левого фланга, не давая фрицам взять нас в клещи. Лиза, отстреляв с бугра и прикрыв наш первый рывок, тенью скользнула вниз по склону и теперь отходила параллельно нам, на ходу выцеливая самых борзых, кто пытался поднять голову.

Но оставшиеся пятеро немцев быстро опомнились. Они грамотно рассредоточились по лесу и упорно лезли следом, поливая нас свинцом и наращивая темп стрельбы. Кольцо преследования не отставало.

Я в очередной раз обернулся, чтобы скомандовать Тимоху следующий рывок, и у меня внутри всё оборвалось.

Пулемет валялся на земле. Тимох стоял на одном колене, побелев как полотно, и судорожно зажимал бок. Сквозь его пальцы толстыми, темными толчками хлестала кровь. Куда-то разом подевалась вся его задорная злость — в расширенных глазах плескался первобытный ужас.

— Михась, ко мне! — велел я.

Михась вынырнул из кустов, мы подхватили обмякающего Тимоха под мышки. Надо забрать пулемёту зачем разбрасываться оружие должен быть у Тимоха пулемёт.

— Лиза, крой! — крикнул я в сторону мелькнувшего меж деревьев девичьего силуэта.

Она поняла всё без слов. Сходу заняв позицию за вязом, она принялась бить без перерыва, заставляя пятерых немцев снова вжаться в мох и не давая им поднять головы. А мы волокли Тимоха сквозь колючий кустарник. Ноги скользили по прелой листве, но мы перли, как заведенные, уводя погоню всё дальше в чащу.

Минут через десять бешеного бега по бурелому звуки выстрелов за спиной немного стихли. Мы оторвались. Но это едва ли надолго. Свалившись в глубокий, заросший папоротником овраг, мы осторожно уложили Тимоха на прелую листву. Он страшно, с присвистом хрипел. Это не к добру.

Я лихорадочно рванул на нем пропитанную кровью гимнастерку. В боку зияла рваная дыра — пуля прошла навылет, вырвав кусок мяса. Выглядело жутко, но с этим жить было можно. Я зубами разорвал перевязочный пакет, вмял марлевую подушечку в рану и стал туго бинтовать. Жгут на туловище не наложишь, оставалось только давить.

— Жить будешь, братец, — забормотал Михась, дрожащими руками помогая мне перехватывать бинт. — Сейчас замотаем, дух переведем и пойдем…

Но тут Тимох страшно, булькающе закашлялся. На посеревших губах запузырилась розовая пена. Внутри у меня всё похолодело. Я быстро ощупал его грудь и живот. Чуть ниже ребер ткань была насквозь пропитана темным и липким. Еще одна пуля. Вошла под углом снизу вверх, пробив легкое. Дело дрянь. Мы наспех зажали и эту рану, хотя серый бинт моментально набух красным.

Тимох перехватил мою руку, пачкая мои пальцы своей горячей кровью. Взгляд его вдруг прояснился — ушла паника, осталась лишь ясная, обреченная тоска.

— Степ… — прохрипел он, жадно хватая ртом воздух. — Бросайте меня. Я ж теперь гиря на ваших ногах. Не уйдете вы со мной…

— Заткнись, — глухо процедил я, примыкая новый рожок и с сухим лязгом досылая патрон в патронник. — Вместе вышли, вместе и вернемся. Нет у нас привычки своих бросать. Крепись, боец. Прорвемся.

Тимох нехорошо, криво и по-злому усмехнулся, после чего снова зашелся тяжелым кашлем.

Над ним бесшумной тенью склонилась спустившаяся Лиза. Окинув раны быстрым взглядом, она поняла всё без слов. Подняла на меня тревожные, потемневшие глаза — в них читалось страшное, но холодное согласие с самим Тимохом. Здравый смысл кричал, что его надо бросить, иначе поляжем все. Но вслух она не проронила ни звука. Лишь крепче перехватила винтовку и скользнула обратно к своей позиции на склоне, высматривать врага за краем оврага.

Я снова посмотрел Тимоху прямо в глаза.

— Хрен тебе, — жестко сказал я. — Вернемся вместе.

И он всё понял. По моему тяжелому, упрямому взгляду, по тому, как жалко дрогнули губы отвернувшегося Михася. С таким ранением по этим лесам не выживают. Он не дотянет до лагеря, и мы все трое это знали. Но оставить его здесь одного, живым на растерзание фрицам — мы не могли.

— Поднимаем, — тихо, но твердо скомандовал я Михасю.

Где-то совсем рядом, наверху у края оврага, снова предательски захрустели сучья. Немцы уверенно шли по нашему следу. Мы попытались рвануть дальше, но было поздно — нас зажали. Засвистели пули над головами. Лиза с Михасем тут же ударили в ответ, прикрывая наш отход. Я тащил Тимоха, но плотность вражеского огня росла с каждой секундой.

И тут Тимох, захлебываясь кровью, зло и изо всех оставшихся сил оттолкнул меня.

— Уходите! Проваливайте живо! — прохрипел он, яростно сверкая глазами.

— Ты что, совсем сдурел⁈ — рявкнул я, пытаясь снова ухватить его за ремень.

— Это ты сдурел, командир! — заорал он, брызгая розовой слюной. — Уходи, мать твою, или все тут вместе поляжем!

Его трясущиеся, перепачканные кровью руки потянулись к подсумку.

— Степан, — уже тише, тяжело дыша, сказал он. — Бегите. Я их задержу.

— Не вздумай! Отставить! — рявкнул я, пытаясь перехватить его руку.

— Белый — мой командир, а не ты, я тебе не подчиняюсь, — он криво усмехнулся, сплюнув на листья сгусток крови. — Но я же обещал тебе, что не подведу. Идите, Степ.

Он вытащил две «лимонки» и намертво вцепился в кольца.

— Проваливайте, а то сейчас все вместе подорвемся! — заорал он, отпихивая меня.

В глазах его вспыхнула яростная, отчаянная решимость. Он с трудом повернулся в сторону хрустящих кустов, откуда уже лезли серые мундиры, и, вложив в этот крик всю свою злость и последнюю оставшуюся жизнь, прохрипел:

— За Родину! Сдохните, фашистская погань!

Я лишь на долю секунды задержал на нем тяжелый взгляд. Рядом Михась таращил расширенные от первобытного ужаса глаза, не в силах поверить в происходящее. Я изо всех сил дернул его за рукав. Лизу уговаривать не пришлось — поняв всё, она бросила последний взгляд на Тимоха и тут же тенью метнулась вперед, в спасительные заросли. Мы рванули следом.

За спиной раздался треск очередей. Тимох, едва стоя на ногах, пошатываясь, перехватил пулемёт — и рванул длинными очередями, паля по кустам, стягивая весь немецкий огонь на себя.

— Ну давайте, суки! Идите сюда! — разносился по оврагу его сорванный, клокочущий крик. — Подходите! Сейчас я вам устрою!

Мы бежали, не оглядываясь. Крик Тимоха резко оборвался, потонув в шквале яростного ответного огня — немцы ударили разом. А еще через несколько долгих, мучительных секунд позади грохнул оглушительный, рвущий землю двойной взрыв.

Лес качнулся, застонал, сверху густо осыпало хвоей, ветками и землей. А потом тяжелая, мертвая тишина накрыла овраг.

Мы бежали дальше, вжимаясь в землю, пригибаясь, продираясь сквозь колючую чащу. В какой-то момент я резко поднял руку, жестом приказывая всем замереть. В голове пульсировала ясная, холодная мысль: нужно вернуться. Проверить и собрать брошенное оружие. Добить тех гадов, кого не порвало гранатами.

Я коротко кивнул своим, развернулся и, перехватив оружие, двинулся обратно. Лиза с Михасем, не задавая вопросов, тенями скользнули следом.

Над оврагом висел сизый, едкий дым. Пахло пороховой гарью, паленой хвоей и сырой вывернутой землей. Вокруг черной воронки, среди расщепленных деревьев, вперемешку с комьями грязи валялись изувеченные тела в мышиных шинелях. Кто-то из фрицев еще кряхтел, скулил, скреб землю пальцами, корчась в кровавой жиже.

Мы действовали быстро, молча и безжалостно. Решив не тратить патроны, мы с Лизой пустили в ход ножи, методично перерезая глотки уцелевшим.

Михась держался в сторонке. Парню было еще слишком страшно — он стоял, замерев, и с первобытным ужасом смотрел на раскуроченную взрывами поляну. Вся эта кровавая бойня была для него настоящим шоком, он ещё не видел не знал такого лица войны. Быстро, не теряя ни секунды, мы собрали с убитых оружие, выгребли из подсумков магазины и гранаты.

Тимох лежал у самого края воронки. От него, прошитого десятками пуль и разорванного двойным взрывом собственных гранат, почти ничего не осталось — лишь страшное, изувеченное месиво.

Лиза подошла ближе. Остановилась, тяжело дыша. На ее застывшем лице читалась только холодная, лютая ненависть. Она долго, не отрываясь, смотрела на то, что осталось от нашего боевого товарища.

— Спи спокойно, герой… — ее голос прозвучал глухо, надтреснуто. Она обвела тяжелым взглядом усеянный мертвыми немцами овраг. — С этих мы уже спросили. За остальное — еще спросим.

Я тронул ее за плечо. Пора было уходить. Совсем скоро сюда стянется немчура со всей округи. Пущенный под откос поезд — это не просто стычка в лесу, такое фрицы без внимания не оставят. Поднимут по тревоге гарнизоны, и тогда на наши поиски бросят целую ораву. Медлить было нельзя.

От автора:

Попаданец-микробиолог объявляет войну блокадному Голоду: у него несколько недель, чтобы спасти Ленинград и довести обречённых до Победы. Фашист будет бит.

https://author.today/reader/610765