Жлобинский район

28 мая 1942

Мы отмахали от блокпоста километров пятнадцать. Дорога уходила в сплошную темноту, и я гнал мотоцикл почти на пределе, стараясь удерживать руль в разбитой колее. В зеркале заднего вида петляла чёрная дорога, мы оторвались от погони.

Но иллюзий у меня не было. Это ненадолго. Как только они там опомнятся и поймут, что мы ушли, в эфир полетит радиограмма. Описание мотоцикла, форма, количество людей. И тогда все блокпосты в радиусе пятидесяти километров ощетинятся стволами. И будут нас ждать.

Мотор вдруг дёрнулся, глухо чихнул и потерял тягу. Я сбросил газ, съезжая на обочину. Густые кусты вдоль тракта вполне годились, чтобы спрятать технику. Двигатель захлебнулся и заглох сам, выплюнув напоследок облачко сизого дыма. Уши тут же заложило от внезапной тишины.

— Что такое? Сломались? — тревожно спросила Лиза.

— Да нет, бензин закончился, — протянул я, глухо стукнув костяшками по пустому баку. — Выжали всё до капли.

— И что теперь? — хрипло отозвался из коляски Михась.

— Всё. Дальше эта железка нас не повезёт. Переведем дух, — бросил я, слезая с сиденья. — Воды попить, да осмотреться. Решить, как дальше быть. Никого не ранили?

Оба одновременно отрицательно покачали головами.

Лиза стянула пилотку, вытерла рукавом лоб. Без головного убора она выглядела немного забавно: короткие, неровно обкромсанные пряди торчали во все стороны, примятые жестким сукном немецкой пилотки. Совсем не тянула она на арийского вояку.

— Степ, надо в лес уходить, — зашептала она, с надеждой глядя на темную стену деревьев. — К лагерю пробиваться. Там свои, там укроемся.

Я достал флягу, сделал глоток и отрицательно покачал головой:

— Забудь. Посмотри на нас. Мы в немецкой форме. Сунемся в таком виде к партизанам и их секреты положат нас из пулеметов раньше, чем мы успеем крикнуть пароль. Это раз.

Я передал ей воду, продолжив разъяснять логику:

— А два — ты же сама видела, сколько грузовиков шло в ту сторону? Они стягивают всё зверьё в леса вокруг Красного Берега. Там сейчас облава за облавой. Лес сейчас — это капкан. Мы и так чудом из него ушли. Нам нужно туда, где нас точно не станут искать.

— Куда? — Лиза замерла с флягой в руках.

— В Жлобин.

— В город оккупантов⁈ — смерила она меня нехорошим взглядом.

— Именно, — жестко подтвердил я, прикидывая в уме расстояние. — Работаем головой. Откуда они сняли столько сил для поиска диверсантов? Жлобин — ближайший крупный гарнизон. Они выгребли оттуда всех: тыловиков, охрану, патрули. Город сейчас пустой. И ни одна немецкая собака не подумает, что мы попрем прямо к ним в логово. Там мы станем невидимками. Затеряемся и переоденемся. А уже после будем думать, как возвращаться обратно в лагерь.

Лиза молчала, переваривая. Умная девка, поняла, что я прав. До Жлобина, конечно, еще пилить и пилить, вот только логика диктовала только этот маршрут. Правда, насторожило меня, что Михась как-то подозрительно помалкивал, таращась в одну точку, будто ему вообще не до наших обсуждений было. Наверное, все ещё никак не может отойти после сражений и погони.

— Мотоцикл надо прятать, — скомандовал я. — И как можно надежнее. Нас наверняка уже ищут, и каждый патруль в округе ждет троих солдат на колесах. Нам жеэто только на руку, пусть дальше так думают. Чем позже они найдут мотоцикл и поймут, что мы его бросили, тем больше времени мы выиграем. Пусть высматривают технику на блокпостах, никому пока и в голову не придет искать пеших.

Михась начал вылезать из коляски. Делал он это осторожно и как-то неуклюже, с неестественной заминкой. Выпрямился тяжело, одной рукой крепко придерживая бок.

— Ты чего? — я с подозрительностью скользнул по нему взглядом.

— Ребром ударился о коляску на ухабе. Нормально, — глухо отозвался он.

Я нахмурился, снова окинув его недоверчивым взглядом.

— Да нормально всё, — заявил Михась, — не о чем тут переживать.

Вдвоем с Лизой мы навалились на тяжелую раму, спихивая машину с дороги глубоко в кусты. Закидали ветками, наскоро замаскировали. Я проверил обочину, убедился что следов видно не было. Вроде чисто.

— Выдвигаемся, — негромко сказал я. — Держимся в тени деревьев. Если вдали мелькнут фары — сразу уходим глубже в лес, падаем в траву или прячемся за стволами.

Я зашагал первым. Лиза за мной, Михась замыкал. Мы прошли от силы метров триста, когда сзади раздался треск сучьев, сдавленный ох и шум падения.

Я резко обернулся, рефлекторно вскинув автомат.

Михась стоял на четвереньках, тяжело опираясь одной рукой о землю и низко опустив голову. В бледном свете звезд его лицо казалось мертвецки серым. Я в два шага оказался рядом.

— Ребрами, значит, ударился? — мрачно спросил я.

— Да я ничего… споткнулся. Коленка болит. Ничего страшного, — хрипло выдавил он, пытаясь подняться, но его сильно качнуло в сторону. — Да всё, Стёпа… — Он как-то растерянно и виновато улыбнулся. — Ну чего ты… Я споткнулся просто…

Его левая рука снова судорожно прижалась к боку. Он сделал шаг, пошатнулся, и я едва успел подхватить его за плечо. Мои пальцы тут же скользнули по чему-то горячему и липкому.

— Лиза, свет! — рявкнул я.

Она подбежала, чиркнула зажигалкой. В дрожащем желтом свете я увидел темное пятно, уродливо расплывающееся по серому сукну. Гимнастерка была пропитана кровью насквозь.

Я поднял на него злой взгляд. Всю дорогу ехал. Всю дорогу молчал.

— Ты что, совсем дурак? — процедил я. — Почему молчал?

— Не хотел быть обузой, — тихо, сквозь стиснутые зубы ответил он, скрипнув. — Боялся, что бросите. Кому я нужен… не тащить же меня на себе.

Вот же идиотская, жертвенная натура. Или он испугался, что его ждет та же участь, что и Тимоха?

Лиза, не задавая лишних вопросов, выхватила нож и распорола на нем гимнастерку. Рана выглядела паскудно. Пуля прошла по касательной, вырвав кусок мяса сбоку, прямо под ребрами. Не смертельно, органы целы, но грязно. Крови натекло прилично, а края уже начали воспаляться.

— Зашивать надо, — вынесла вердикт Лиза, хмуро осматривая рваные края.

— В такой темени и грязи? Исключено, — жестко отрезал я. — Да и времени у нас нет. Доставай аптечку.

— Да, сейчас, — Лиза торопливо полезла и начала рыться в вещмешке.

— Обрабатываем, засыпаем порошком от заражения и туго перебинтовываем. Шить будем потом, когда выберемся, — скомандовал я, напряженно вглядываясь в темноту леса.

Я подсвечивал зажигалкой и помогал, пока Лиза обрабатывала рану. Она плеснула спиртом, затем щедро присыпала порошком. Торопливо вытащила из аптечки стерильную марлю, свернула тампоном и с силой вжала в рану. Я подал бинт, и мы туго, на совесть стянули повязку. Михась побледнел еще сильнее, заскрежетал зубами. От боли он то и дело кривился, глухо ахал и ухал — парень он был не настолько матёрый, чтобы сносить всё это молча.

— Всё, — я вытер липкие руки о траву. — Долго здесь торчать нельзя, собаки кровь учуют. План не меняем. Идем в Жлобин.

Я посмотрел на бледного Михася, потом на Лизу в чужом мундире не по размеру. Оценил, так сказать, свое «доблестное» воинство.

Крепко ухватив Михася за плечо со здоровой стороны, я рывком поставил его на ноги.

— Ты как? Дойдешь? — смерил я его недоверчивым взглядом.

Он пошатнулся, поймал равновесие, слабо улыбнулся. Взгляд его стал осмысленнее и увереннее.

— Дойду, командир, — решительно сказал он.

— Ладно, боец. Тогда идем.

Михась спотыкался на каждом шагу, то и дело заваливался набок, но упрямо тянул непослушные ноги. Я намертво вцепился в его ремень — иначе рухнем вдвоем. Его пробивала крупная дрожь, он то и дело сипло выдыхал и матерился сквозь зубы. Лиза маячила впереди темным пятном. Пару шагов — быстрая оглядка. Еще несколько метров — снова тревожный взгляд через плечо.

— Долго ещё? — шепнула она из темноты.

— Скоро. Километра два, может, три.

На самом деле идти оставалось гораздо больше, но я не стал подрывать их боевой дух.

Дорога угадывалась только под ботинками. Мы шли так довольно долго: час, а может, два. Лес уже заканчивался, и вскоре вместо запаха хвои потянуло сыростью и застарелой гарью разрушенных зданий. Впереди не было ни единого огонька, оккупированный город тонул во мраке. Вот он, Жлобин. Город, в котором я вырос.

Но сейчас он был совсем другим, и я уже понимал, что ни за что его не узнаю. Еще прошлым летом город накрыло страшными обстрелами и буквально сровняло с землей. Там, впереди, во мраке меня ждал растерзанный, чужой и пугающе тихий город, которого я никогда не знал.

Мы жались к самой кромке дороги, готовые при малейшей опасности скользнуть в кусты. В воздухе уже отчетливо тянуло стылой сыростью, а впереди виднелась темная пустота речной поймы. Мы выходили к невидимому во тьме Днепру. Вокруг было тихо, только монотонный шорох гравия под подошвами. Но иногда над водой эхо разносилось на километры, и если со стороны переправы вдруг слышался далекий лязг железа или приглушенное тарахтение немецкого патрульного катера, мы замирали на месте, напряженно вслушиваясь в темноту, и тащились дальше только тогда, когда звук окончательно стихал.

Лиза резко вскинула руку и замерла на полушаге. Ее губы беззвучно сложились в одно слово:

— Машина.

Воздух уже вибрировал от далекого тяжелого гула. Впереди вспыхнули лучи фар, мазнули по гравию и стремительно поползли навстречу, рассекая тьму.

— В кусты! — сказал я.

Мы рванули с обочины и рухнули в заросли. Я утянул за собой Михася, навалился сверху, всем весом вжимая его в траву. Лиза распласталась в кустах совсем рядом.

Земля мелко задрожала. Колеса прогрохотали в нескольких метрах, свет скользнул по веткам над головами, выхватив из мрака куст, за которым мы прятались. Машина пронеслась на полной скорости, швырнув нам в лицо запах выхлопных газов и дорожной пыли.

Далеко во мраке стремительно растворялись две тусклые красные точки габаритов.

— Немцы? — едва слышный шепот Лизы.

— Не знаю. Может, полицаи. Главное, что проскочили.

Осторожно перехватив Михася под руки, я потянул его вверх. Он тяжело поднялся, навалился всем весом на мое плечо, хрипло выдохнул и попытался выдавить слабую улыбку.

— Идёмте, — сказал я. — Город близко.

Дорога выровнялась. Поля исчезли во мраке. Из темноты вынырнули черные печные трубы, ощерившиеся в ночное небо, словно гнилые зубы. Это всё, что осталось торчать над выжженными пепелищами. Следом во мгле проступили очертания изувеченных домов: рваные стены без крыш, мертвые провалы окон, горы битого кирпича и перекрученного железа.

Мертвый город.

Вязкий ночной туман смешался с въевшимся запахом старой гари, промозглой сыростью и тем жутким, тошнотворно-сладковатым душком, который навсегда пропитывает землю после массовых боен.

Шаги резко стихли. Лиза застыла, широко открытыми глазами рассматривая чернеющие впереди руины. Михась осел тяжелее, обжигая мне шею сбитым прерывистым дыханием.

Желваки на скулах Лизы дернулись. Она резким, злым движением поправила на плече ремень трехлинейки, перехватив ложе.

— Гады… — с глухой ненавистью процедила она. — Значит, всё правда. Я слышала в лагере, что в апреле здесь ад был… В Лебедевке евреев целыми семьями к траншеям гнали. Стариков, женщин, детей… Фашисты даже пули на всех тратить не стали. Многих прямо так и засыпали. Никого не пощадили. Раненых, живых, вперемешку с убитыми. Говорили, земля над этими ямами потом еще несколько дней шевелилась, дышала… Люди там под слоем грунта задыхались.

— Правда, — глухо ответил я, чувствуя, как подкатывает к горлу тяжелая ярость. — Тысячи человек. Просто суки сбросили в ямы.

Я посмотрел на пустые улицы, на чёрные провалы окон, и в памяти всплыло лицо Розы. Её огненные волосы, колючие глаза и слова о мести. Она выжила там, где остальные остались навсегда. Возможно, она была отсюда, с одной из этих улиц. А может и нет, может мне просто хотелось верить, что хоть кто-то из этих тысяч уцелел — чтобы дышать, жить и мстить.

Мы двинулись дальше, подступая к городу. Перед глазами разрушенные улицы сюрреалистично сливались с памятью из будущего. На месте этих обгоревших остовов через тридцать лет вырастет светлый новый микрорайон. На заваленном кирпичом пустыре поднимется ДК — место будущих шумных танцев. У реки зазвучат звонкие голоса купающихся ребят, которые никогда не знали войны. И где-то там с ними буду и я. Но сейчас здесь давила только тишина. Тяжелая тишина мертвого города, навсегда впитавшая в себя кровь тысяч его жителей.

— Идём, — я сделал шаг вперед, перехватив поудобнее обмякшую руку Михася. — Вон там, на окраине, свет горит. Видите? Крайний дом. Там, может, и перевяжем, и переоденемся.

Лиза резко преградила мне дорогу, яростно вцепившись в мое плечо.

— Сдурел? — зашептала она, косясь на освещенное окно. — Единственный целый дом с керосинкой на все руины. Там наверняка немцы или бобики. Мы, конечно, в их форме и язык знаем, но ты на нас посмотри! Мундиры в крови, паролей мы не знаем. А если Михась в бреду по-нашему застонет? Раскусят в два счёта и расстреляют у забора.

— А что предлагаешь? — я мотнул головой на Михася, который тяжело сипел мне в ухо. — Он истечёт кровью. Нам нужны тряпки, кипяток и гражданское шмотье, чтобы отсюда уйти.

Лиза перевела отчаянный взгляд на раненого, до боли прикусила губу.

— Риск сумасшедший… — протянула она с сомнением.

— А может, и нет никакого риска, — тихо возразил я, перехватывая тяжелеющее тело Михася. — Подумай сама. Был бы там немецкий пост — тарахтел бы движок генератора, а у калитки топтался часовой. Полицаи? Эти шкуры со светом по ночам не сидят, боятся пулю или гранату в окно получить. А тут обычная керосинка коптит, да еще и свет в щель бьет. Завесили окно наспех каким-то тряпьем, вот край и отошел. Немцы за такую светомаскировку к стенке бы поставили. Это свои, Лиза. Обычные перепуганные люди.

Лиза секунду подумала, потом кивнула.

Мы двинулись дальше. Чужие сапоги предательски громко хрустели по битому стеклу и кирпичному крошеву. В лицо бил въевшийся в руины холодный запах гари. Михась слабел с каждым шагом, его рука наливалась тяжестью, заставляя меня пригибаться всё ниже к земле. Сквозь черные провалы стен тусклая желтая полоска окна маячила как спасение и приговор одновременно. Туда мы и продолжали тащиться.

Метрах в десяти от забора я резко рванул Лизу за рукав, вжимаясь вместе с Михасем в густую тень полуразрушенной стены. Из того самого дома, к которому мы шли, кто-то выходил.

Скрипнула калитка.

На улицу вывалился силуэт. Чиркнула спичка, на секунду выхватив из мрака небритое лицо, козырек кепки и белую повязку на рукаве. Полицай. Он глубоко затянулся, сплюнул под ноги, поправил винтовку на плече и неспешно зашагал прочь, в сторону центральных улиц.

Мы прождали еще с минуту, вслушиваясь в затихающие шаги.

— Ушёл, — одними губами выдохнул я.

Лиза молча кивнула, решительным движением перехватывая оружие поудобнее. В темноте её глаза блеснули злым, колючим светом. Она тяжело посмотрела на меня.

— Вот тебе и «перепуганные местные», — процедила она сквозь зубы. — Логово полицая. Все! Уходим?

— Куда? — я кивнул на обмякшего Михася, который уже почти не приходил в сознание. — Он до соседней улицы не дотянет.

— Они нас сдадут при первой возможности! — горячо, но едва слышно зашептала Лиза. — Это семья предателя, шкуры продажные. Завопят, поднимут крик — этот ублюдок услышит и с патрулем вернется!

— Тише, — я перевел дыхание, стараясь говорить максимально спокойно. — Думай головой. Бобик ушел на дежурство. Но свет внутри горит. Никто не станет жечь дефицитный керосин в пустой избе. Значит, там кто-то остался.

— Ну да, его подстилка. И что? — зло сверкнула глазами Лиза.

— То, что оружия там, скорее всего, больше нет — винтовку он унес с собой. Мы еще не знаем, кто внутри: баба, старик или дети. Но кто бы там ни был, против нас двоих с оружием они не попрут. Жить захотят и будут молчать и делать, что скажут, — жестко ответил я. — Какая нам сейчас разница, кто там прячется, если у них в печи огонь, а в сундуке есть чистое тряпье? У нас просто нет другого выхода.

Лиза зло сжала челюсти. Секунду она боролась с собой, глядя то на меня, то на Михася, но в итоге коротко, обреченно кивнула.

Я снова подхватил раненого парня, и мы двинулись ко двору. Свет тускло горел в окне. Оставив ребят у стены, я осторожно подобрался к стеклу, заглядывая в узкую щель сбоку, где край висящей внутри занавески отходил от рамы.

«Твою ж мать…» — мысленно процедил я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тяжелый ком.

В избе, в неровном свете от печи, сидела женщина. Совсем еще молодая, вряд ли сильно старше нас, но какая-то иссушенная, тощая. На бледном, осунувшемся лице выделялись только огромные, безмерно уставшие глаза, в которых застыла тревога, уже оставившая на молодой женщине отпечаток оккупации.

На руках она качала крошечную девчушку лет трех. Малышка тихонько и жалобно хныкала, терла личико кулачками — то ли болела, то ли зубы резались, и мать из последних сил пыталась ее убаюкать. Второй ребенок, мальчишка лет пяти, крепко спал на теплой печи, разметав ручонки во сне.

Жена полицая. Семья предателя. Но дети… Дети ни в чем не виноваты, они не выбирали отца. Завалиться сейчас к ним с автоматами, до смерти напугать эту изможденную девку и малышей… Стало тошно и паскудно. Жалко их было до одури.

Но со стороны стены снова донеслось хриплое, прерывистое дыхание Михася. Жалость сейчас — непозволительная роскошь. Я жестко оборвал собственные сомнения, отлепился от стекла и коротко махнул Лизе рукой, мол, порядок, заходим.

Сейчас это был единственный шанс для нас троих.