После новости о беременности Алины все внутри меня словно выжгло. Боль не стала сильнее. Она просто сменила форму. Если раньше она была рваной, живой, истеричной — как открытая рана, в которую постоянно попадает воздух, — то теперь стала другой. Глухой. Тяжелой. Как будто мне в грудную клетку залили бетон, и он медленно застывает.

Я почти не говорила. Ни в такси по дороге домой, ни у Аси на кухне, где она без конца ходила из угла в угол и материлась так изобретательно, что я временами даже ловила себя на желании записывать.

— Нет, ну ты понимаешь? — шипела она, наливая себе уже третий стакан воды, хотя пить не собиралась. — Он не просто мудак. Он системный мудак. Архитектурный. Монументальный. Таких в музей под стекло.

Я сидела на табуретке, обхватив ладонями холодную кружку с давно остывшим чаем, и смотрела в стол.

— Лера. Скажи что-нибудь.

— Что?

— Что угодно. Но не молчи так.

Я подняла голову.

— Я больше не чувствую себя живой, Ась.

Эти слова прозвучали так спокойно, что она тут же перестала метаться. Подошла. Присела напротив. Поймала мой взгляд.

— Эй. Не надо так.

— Я не про умереть. Я про… как будто во мне все выключили. Понимаешь?

Она очень медленно кивнула.

— Да. Понимаю.

И, конечно, понимала. Не буквально, но по-женски — да. Когда рушится не просто любовь, а представление о себе рядом с этой любовью, ты на время перестаешь узнавать собственное лицо.

— Ты будешь ему говорить? — спросила Ася тихо.

— О чем?

— О ребенке.

Я усмехнулась безрадостно.

— А зачем? Он, похоже, уже в курсе.

— Думаешь?

— Думаю, да. Иначе она бы не пришла ко мне с этой новостью как с козырем.

Ася стиснула зубы.

— Сука.

— Да.

Некоторое время мы сидели молча. Потом я вдруг спросила:

— А если бы я простила?

Она даже моргнула не сразу.

— Ты сейчас серьезно?

— Просто ответь.

Ася медленно выпрямилась.

— Тогда он бы понял, что можно все.

Я отвела глаза.

— Наверное.

— Не наверное. Точно. Сначала другая женщина. Потом ребенок от нее. Потом что? Скажет, что это случайно? Что он запутался? Что ты должна быть мудрее?

Я сжала кружку крепче.

— Он умеет говорить так, что я сама начинаю сомневаться в себе.

— Конечно умеет. Он взрослый умный мужик, который годами тренировал этот навык на тебе. Только ты почему-то называешь это любовью.

Больно. Но справедливо. Я опустила голову.

— Я не хочу быть слабой.

— Тогда не будь.

— Это легко звучит.

— А ты думаешь, сила — это когда легко? Нет. Сила — это когда тебя вывернули наизнанку, а ты все равно не идешь обратно туда, где тебя ломают.

Я молчала. Потому что знала: она права. И потому что правда всегда больнее поддержки.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Я специально не переворачивала его, будто так могла отсрочить неизбежное. Но неизбежное пришло само. Вибрация. Снова. Снова. Ася посмотрела на телефон, потом на меня.

— Не смотри.

Я посмотрела.

Матвей. 12 пропущенных.

Сообщения шли одно за другим.

> «Где ты?»

> «Лера, ответь.»

> «Я знаю, что Алина могла что-то сказать.»

> «Не верь ей.»

> «Нам нужно поговорить лично.»

> «Я еду к тебе.»

Я резко выпрямилась.

— Черт.

— Что?

Я молча развернула экран к Асе. Она выругалась так грубо, что даже мне стало легче.

— Так. Все. Спокойно. Он знает, что ты у меня?

— Не знаю.

— Если сунется — я его сама встречу.

— Ась…

— Нет. Я серьезно. Я давно хотела проверить, можно ли убить человека взглядом.

Меня снова пробило нервным смехом. И почти сразу — страхом. Потому что если Матвей действительно приедет, я не была уверена, что выдержу. Не его крик. Не его злость. Не его близость. Хуже всего — его спокойствие. Его умение говорить тихо, почти ласково, пока у тебя внутри все расползается по швам.

— Я не хочу его видеть, — прошептала я.

— Значит, не увидишь.

— А если…

— Никаких если.

Ася встала, подошла к окну и выглянула во двор.

— Машины его не вижу пока. Но это ничего не значит. Давай так: ты идешь в комнату и сидишь там. Если приедет — я говорю, что тебя здесь нет.

— Он не поверит.

— Это уже его проблема.

Я послушно поднялась. Тело было тяжелым, неповоротливым, как будто под кожей правда застыл бетон. В комнате Аси пахло ее духами, сухими цветами и книгами. Я села на край дивана и уставилась в стену. За дверью слышались ее шаги, звон чашек, шум воды из-под крана. Обычная жизнь. Удивительно, как она продолжается даже тогда, когда твоя разваливается на части.

Я просидела так минут двадцать. Может, час. Время расплылось. И все-таки он приехал. Я поняла это не по домофону — Ася сразу выключила звук, — а по тому, как изменилась тишина в квартире. По тому, как в прихожей звякнули ключи в ее руке. По короткому, злому выдоху. А потом услышала его голос. Глухо. За дверью. Но слишком узнаваемо.

— Ася, открой.

У меня мгновенно похолодели ноги.

— Пошел вон, — ответила она. Абсолютно спокойно.

— Мне нужна Лера.

— А мне — Нобелевка. И что дальше?

— Я знаю, что она у тебя.

— Значит, ошибся адресом.

— Ася.

— Матвей.

Пауза. Я сидела, вцепившись пальцами в диванную обивку, и не дышала. Он был здесь. За дверью. В нескольких метрах. И мое тело, предательское, глупое тело — уже реагировало. Сердце колотилось как сумасшедшее. В животе стягивалось. В груди болело. Любовь не умерла. Даже теперь. Особенно теперь.

— Я не уйду, пока не поговорю с ней, — сказал он.

— Ночуй под дверью. Мне не жалко.

— Это не шутки.

— Ты прав. Не шутки. Поэтому слушай внимательно: если ты еще раз припрешься сюда и будешь давить, я вызову полицию сама.

— Мне нужно объяснить.

— Ты беременной любовнице сначала объясни, кого именно из нас ты любишь по вторникам, а кого по четвергам.

Тишина. Даже я замерла. Ася, конечно, была безжалостна.

— Она сказала ей, да? — спросил он наконец.

Голос был такой, что у меня по позвоночнику прошел лед. Не растерянность. Не боль. Ярость.

— А ты, бедный, не успел? — отрезала Ася. — Уйди, Матвей.

— Дай мне с ней поговорить.

— Нет.

— Это не тебе решать.

— Ошибаешься. Сегодня — мне.

— Ася.

— Слушай сюда. Она не твоя вещь. Не твой филиал. Не запасной аэродром, куда ты прибегаешь, когда в другой жизни запахло жареным. И если ты правда хоть что-то к ней чувствуешь, исчезни нахер хотя бы на сутки и дай ей продышаться.

За дверью повисло тяжелое молчание. Мне казалось, я слышу, как он сжимает челюсти. Потом — короткий удар ладонью по косяку. Глухой. Злой.

— Я вернусь.

— Не сомневаюсь. Ты же привык, что все должно крутиться вокруг тебя.

Шаги. Тяжелые. Быстрые. И тишина. Настоящая. Ася вошла в комнату через минуту. Бледная. Злая. С блестящими глазами.

— Уехал.

Я только кивнула. Потом вдруг согнулась пополам, закрыла лицо руками и разрыдалась так, что не могла вдохнуть. Она мгновенно оказалась рядом.

— Тише, тише, тише…

— Я не могу, — всхлипывала я. — Не могу, Ась. Я слышу его голос — и меня ломает. Понимаешь? Просто ломает.

Она крепко прижала меня к себе.

— Понимаю.

— Я его все еще люблю. Как же это унизительно, господи…

— Это не унизительно. Это больно. Разные вещи.

— Я не хочу его любить.

— И не будешь вечно.

— А если буду?

Ася взяла меня за плечи и заставила посмотреть на нее.

— Тогда будешь любить и все равно не вернешься. Такое тоже бывает.

Я моргнула сквозь слезы.

— Бывает?

— Да. Взрослые женщины вообще живут гораздо сложнее, чем пишут в книгах.

Я судорожно вдохнула.

— Мне нужно уехать.

Она сразу поняла.

— Из Москвы?

— Да.

— Надолго?

— Не знаю.

Ася села рядом, потерла лоб и надолго задумалась.

— Ладно. Значит, будем думать.

— Ты не обязана…

— Замолчи. Ты бы для меня сделала то же самое.

Я кивнула. Потому что да. Сделала бы. И тут мне в голову пришла совсем безумная мысль. Настолько дикая, что я сначала отмахнулась от нее сама. Но чем дольше сидела, тем яснее понимала: это единственный шанс исчезнуть так, чтобы Матвей не нашел меня за сутки. И это пугало. Потому что имя у этого шанса было одно. Макс.

--