Домой я доехала на автомате. Не помню ни дороги, ни лица таксиста, ни номер машины. Помню только, как сидела на заднем сиденье, сжав в руке его ключи, и чувствовала, что ладонь ноет. Открыла кулак — на коже остались красные вмятины. Забавно. Боль в руке казалась даже приятной. Понятной. Конкретной. В отличие от того, что творилось внутри. Внутри было месиво. Кислота. Стекло. Огонь. Лед. И все сразу.

Я поднялась в нашу квартиру, открыла дверь и замерла на пороге. Тишина. Вот что убивает сильнее всего после предательства — тишина общего дома. Еще утром это было место, где я любила. Ждала. Жила. А вечером — просто стены. Мебель. Посуда. Воздух, в котором, как мне теперь казалось, уже давно не было правды.

Я медленно прошла на кухню, поставила сумку на стол, достала бутылку вина и уставилась на нее. Потом открыла шкаф, взяла бокал. Подумала. Вернула бокал на место. Не хотела пить. Хотела кого-то убить. Его. Себя. Ее. Ту версию себя, которая целый вечер улыбалась в лифте.

Телефон завибрировал. Матвей. Я смотрела на экран, пока имя не исчезло. Потом снова. Матвей. Снова не ответила. На третий раз я взяла трубку.

— Что?

На том конце была тишина. Секунда. Вторая.

— Лера…

Я закрыла глаза. Господи, какой же у него красивый голос. Даже сейчас. Даже после всего. Это тоже было унизительно.

— Говори быстро.

— Я еду домой.

— Нет.

— Нам надо поговорить.

— Нам надо развестись.

Он шумно выдохнул.

— Не начинай.

Я даже не сразу поняла смысл этих слов.

— Что?

— Я сказал — не начинай истерику, пожалуйста.

И вот тут меня накрыло по-настоящему. Я облокотилась о стол, потому что ноги вдруг стали ватными.

— Истерику? Ты сейчас серьезно? Это я, по-твоему, начинаю истерику?

— Ты на эмоциях.

— А на чем, блядь, мне еще быть, Матвей? На ромашковом чае? Я застала своего мужа с другой женщиной в квартире, куда он ездил «на совещания», и должна, по-твоему, говорить голосом автоответчика?

— Лера, прекрати орать.

— Я даже еще не начинала.

Он замолчал. Я слышала его дыхание. Ровное. Сдержанное. Будто это не он сейчас развалил мою жизнь.

— Это не случайная связь, — сказал он наконец.

Сердце у меня ухнуло вниз. Парадоксально, но до этой секунды во мне еще жила какая-то омерзительная надежда. Что это сиюминутная глупость. Пьяная ошибка. Секс. Грязь. Но не чувство.

— Вот как, — прошептала я. — Спасибо, добил.

— Я не хотел, чтобы так вышло.

— Да какая разница, чего ты хотел?

— Разница есть.

— Нет, Матвей. Разница была до того, как ты начал трахать ее за моей спиной.

На том конце провода кто-то что-то сказал. Женский голос. Тихо. Неразборчиво. Меня словно током ударило.

— Ты с ней?

Пауза.

— Да.

Я отняла телефон от уха, посмотрела на экран, словно не веря, что человек может быть настолько тупым, жестоким и бессовестным одновременно. Потом снова поднесла трубку.

— То есть ты звонишь мне после того, как я узнала про твою любовницу, и делаешь это при ней?

— Это временно.

Меня пробило смехом.

— Временно что? Твоя вторая жизнь? Или я?

— Не переворачивай.

— Да куда уж сильнее переворачивать, Матвей? Ты уже все перевернул. С мясом. С кровью. С корнем.

Я отключилась. И сразу же выключила звук. Телефон лег на стол экраном вниз.

Я стояла посреди кухни и медленно понимала одну вещь: самое страшное уже случилось. Женщина, которую любили и оберегали, умерла в тот момент, когда он сказал «я с ней». Осталась другая. Не лучше. Не сильнее. Просто другая. Та, которая теперь должна выжить. Я открыла холодильник. Закрыла. Открыла шкаф. Закрыла. Прошла в спальню. Остановилась у кровати.

На нашей постели было идеально натянуто покрывало. Подушки лежали ровно. На тумбочке стоял мой крем для рук и его книга, заложенная на семьдесят второй странице. Как будто нормальная жизнь не кончилась. Как будто он вернется, ляжет, уткнется носом мне в шею и скажет свое обычное: «Иди ко мне, маленькая».

От этой мысли меня скрутило. Я сорвала покрывало с кровати, потом простыню, потом наволочки. Сдернула все одним резким движением, как будто ткань была виновата тоже. Швырнула на пол. Открыла шкаф и достала чистое белье. Руки тряслись так сильно, что я еле заправила пододеяльник. Потом села прямо на голый матрас и уставилась в стену.

Мы познакомились, когда мне было двадцать два. Он был старше на девять лет, уверенный, спокойный, красивый той взрослой мужской красотой, от которой молоденькие девушки теряют голову без остатка. Не смазливый. Нет. В нем не было ничего мальчишеского. Только сила, деньги, холодноватое обаяние и взгляд человека, который знает себе цену. Я потеряла голову сразу. А он — позже. Или мне так казалось.

Теперь я сидела на кровати, обхватив себя руками, и спрашивала пустую комнату:

— Это ведь не я, да? Не потому что я плохая? Не потому что мне чего-то не хватило?

Ответа, разумеется, не было. Но именно тогда я впервые поняла страшную женскую правду: когда тебе изменяют, ты почти всегда сначала ищешь вину в себе. Недостаточно красивая. Недостаточно интересная. Слишком доступная. Слишком привычная. Слишком тихая. Слишком любящая. Слишком.

Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела бледная девушка с сухими губами и сумасшедшими глазами. Светлые волосы растрепались, тушь слегка осыпалась под нижними ресницами, помада почти стерлась. Я была красивая. Правда красивая. И в ту ночь впервые за много часов это не принесло мне никакого облегчения. Потому что изменяют не только некрасивым. Изменяют любимым. Удобным. Верным. Нежным. Лучшим. Просто потому, что могут.

Телефон снова зажужжал. На этот раз сообщение. Я знала, что не надо смотреть. Но посмотрела.

> «Я люблю тебя. Пожалуйста, дождись меня дома. Нам надо все обсудить».

Я перечитала дважды. Потом еще раз. И вдруг меня накрыла такая ярость, что перед глазами потемнело. Любит. Он любит меня. И живет полгода с другой женщиной. Какая же чудовищная, растяжимая, бесстыжая штука это слово в мужском исполнении. Люблю — и предаю. Люблю — и вру. Люблю — и делю тебя с другой. Люблю — но не выбираю.

Я медленно набрала ответ.

> «Не приходи. Иначе я вызову полицию».

Отправила. Села на пол спиной к кровати и только тогда наконец заплакала. Не красиво. Не тихо. Не кинематографично. Меня просто рвало слезами. Так, будто из меня выходила вся жизнь, которой я жила последние два года.

--