За три часа до этого я была счастлива. По-настоящему. Глупо. Женски. До бабочек в животе и дурацкой улыбки, которую невозможно спрятать. Я ехала к Матвею без предупреждения и чувствовала себя героиней дешевой романтической комедии. На коленях — пакет с его любимой клубникой, в сумке — бутылка вина, у меня на губах — коралловая помада, которую он всегда слизывал первой.
Смешно, но именно такие мелочи и создают любовь. Не громкие клятвы. Не букеты в человеческий рост. Не фото в ресторанах. А знание, что он любит клубнику только очень холодной, почти ледяной. Что терпеть не может, когда я звоню в дверь дважды. Что улыбается правым уголком губ, когда злится, но пытается этого не показать. Что засыпает только если одна моя нога закинута на него, иначе ворочается, как медведь в берлоге.
Мы были женаты два года и четыре месяца. Я считала. Не потому, что помешанная. Просто мне казалось, что счастливые женщины всегда считают. Месяцы. Поездки. совместные завтраки. Ночи. Праздники. Бережно складывают это в сердце, как дорогие украшения в шкатулку. И вот в тот вечер я тоже ехала складывать туда еще одну драгоценность.
Утром он написал коротко: «Буду поздно. Совещание. Не жди». А я решила не слушаться. Захотелось устроить что-то теплое, домашнее, наше. Без повода. Просто потому что соскучилась. Последние недели он жил на работе — звонки, встречи, командировки, вечная усталость в глазах. Даже рядом со мной он будто частично находился где-то еще. И мне хотелось вернуть его. Хоть на вечер. Хоть на пару часов.
В лифте я поправляла волосы и улыбалась своему отражению. Ничего особенного. Кремовый плащ, светлые джинсы, тонкий кашемировый свитер. Волосы распущены. Глаза блестят. Влюбленная идиотка. Теперь я думаю: женщины чувствуют все заранее. Не головой — телом. Кожей. Под ложечкой. На уровне инстинкта. Просто не хотят верить.
Наверное, я тоже почувствовала. Потому что, когда лифт остановился на нужном этаже, у меня вдруг похолодели руки. Резко. Без причины. И сердце ударило как-то не так — тяжело, неровно. Я еще стояла перед дверью и думала: странно. А потом позвонила.
Тишина. Позвонила второй раз. Снова тишина. Я уже хотела достать телефон и набрать Матвея, когда услышала шаги. Не его. Легкие. Быстрые. Босые. Замок щелкнул. И дверь открыла она.
Женщина была красивая. Не той холодной журнальной красотой, от которой хочется выпрямить спину и поправить макияж. Нет. Живая. Теплая. Из тех, рядом с которыми мужчины неожиданно начинают улыбаться, опускать плечи и говорить тише. Ей было около тридцати. Может, чуть меньше. Темные волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и касались шеи. На ней была белая широкая футболка и серые домашние шорты. Ни грамма косметики. И это почему-то добивало сильнее всего. Потому что женщина без макияжа открывает дверь только там, где ей можно быть собой.
— Вы к Матвею? — спросила она.
Я не сразу поняла смысл слов. Словно мозг отказывался складывать их в нормальное предложение.
— Простите… что?
Она слегка нахмурилась. Взгляд скользнул по моему лицу, по пакету в руках, по бутылке, торчащей из сумки. Что-то промелькнуло в ее глазах. Понимание. Настороженность. И тут за ее спиной появился Матвей.
Он замер. Я никогда не забуду это лицо. Никогда. Не потому что в нем было раскаяние. Нет. Не потому что там была любовь ко мне. Тоже нет. А потому что в нем было разоблачение. Вот тот самый миг, когда человек понимает: все. Кончилось. Две параллельные реальности столкнулись, и теперь никому уже не удастся сделать вид, что ничего не было.
— Лера, — выдохнул он.
И я вдруг очень спокойно спросила:
— Кто это?
Тон у меня был такой ровный, что самой стало страшно. Матвей посмотрел сначала на меня, потом на нее. Будто выбирал, в чью сторону падать. Она сделала шаг назад.
— Я, пожалуй…
— Стой, — резко сказал он ей.
И вот тогда я все поняла. Не головой. Голова еще цеплялась бы. Придумывала бы оправдания. «Коллега». «Подруга сестры». «Соседка». «Недоразумение». Но тело уже знало правду. Потому что мужчина не говорит чужой женщине стой таким голосом. Так говорят той, кого боятся потерять.
Пакет выскользнул у меня из рук. Клубника рассыпалась по полу. Я медленно перевела взгляд вниз, как будто происходящее касалось не меня. Одна ягода ударилась о ее щиколотку и откатилась к стене.
— Лера, давай зайдем внутрь, — произнес Матвей.
Я посмотрела на него.
— Зачем?
— Нам нужно поговорить.
— Здесь говори.
Голос у меня был тихий. Почти шепот. Но в этом шепоте уже рождалось что-то такое, от чего самой становилось холодно. Он провел ладонью по лицу. Нервно. Устало. Как делал всегда, когда что-то шло не по плану.
— Это не то, что ты думаешь.
Женщины, которые хоть раз слышали эту фразу, потом уже никогда не забывают ее вкус. У нее вкус ржавчины. Позора. И чужой спермы на брачном белье, даже если ты этого еще не знаешь. Я медленно кивнула.
— Тогда скажи мне, что я думаю.
Матвей молчал. Она тоже молчала. Только дышала быстро-быстро, будто ей тоже хотелось исчезнуть, но она не имела права. Я подняла на нее взгляд.
— Как вас зовут?
Она ответила не сразу.
— Алина.
— Алина, — повторила я. — Прекрасно.
Потом снова посмотрела на мужа.
— Сколько?
Он не понял. Или сделал вид.
— Что?
— Сколько времени ты живешь на две жизни, Матвей?
— Лера…
— Не ври мне сейчас. Только не сейчас.
Он стиснул челюсть так, что на скулах заходили желваки. Я слишком хорошо его знала. Это означало злость. Не стыд. Не боль. Злость. На меня. Потому что я пришла не вовремя. Разрушила график. Испортила конструкцию, которую он так старательно строил.
— Полгода, — тихо сказала Алина.
Я перевела на нее взгляд. Она стояла бледная, с прямой спиной, и смотрела на меня почти с сожалением.
— Что? — переспросила я.
— Полгода, — повторила она. — Почти.
Мне показалось, пол уходит из-под ног. Полгода. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Пока я готовила ему ужины. Пока выбирала подарок на годовщину. Пока гладила его рубашки. Пока лежала у него на плече и думала, что усталость в его глазах — от работы. Полгода он спал с ней. И со мной. Я повернулась к нему.
— Это правда?
Он молчал. И этого молчания было достаточно.
— Понятно, — сказала я.
Потом нагнулась, машинально подняла одну ягоду с пола, посмотрела на нее, раздавленную, в пыли, и вдруг поняла, что сейчас меня вырвет. Не от боли. От унижения. Я резко выпрямилась.
— Знаешь, что самое мерзкое, Матвей?
Он шагнул ко мне.
— Лера, послушай…
— Нет. Это ты послушай. Самое мерзкое — не то, что ты трахал другую бабу. Мужики, оказывается, вообще существа не оригинальные. Самое мерзкое — что ты позволил мне прийти сюда с любовью. С клубникой. С этой идиотской бутылкой вина. Позволил мне быть смешной. Быть слепой. Быть счастливой.
— Я не хотел, чтобы ты узнала вот так.
Я рассмеялась. Боже, как я смеялась. Тихо. Жутко. До мурашек.
— А как ты хотел? По расписанию? Во вторник, после ужина? Или через секретаря?
Алина отступила еще на шаг. Умница. Инстинкт самосохранения у нее работал лучше, чем у меня. Матвей потемнел лицом.
— Не устраивай сцен.
И вот тогда что-то во мне окончательно встало на место. С ровным щелчком. С жуткой ясностью. Я посмотрела на него так, как, наверное, никогда не смотрела.
— Сцен? Ты трахаешь другую женщину полгода, а сцену устраиваю я?
Он хотел что-то ответить, но я подняла руку.
— Нет. Молчи. Иначе я сейчас начну орать так, что сюда сбежится весь этаж. А потом вызову полицию, скорую, твою мать и съемочную группу заодно.
Он застыл. Потому что знал: я могу. Я глубоко вдохнула.
— Ключи.
— Что?
— Ключи от нашей квартиры.
— Лера, давай не сейчас…
— Сейчас.
Он полез в карман джинсов, достал связку и положил мне в ладонь. Я сжала металл так сильно, что зубцы впились в кожу.
— Спасибо.
И пошла к лифту. Он догнал меня в два шага, схватил за локоть.
— Лера.
Я медленно повернула голову.
— Если ты еще хоть раз дотронешься до меня без моего разрешения, я сломаю тебе пальцы. Клянусь.
Он отпустил. И в этот момент дверь квартиры осталась открытой, изнутри пахнуло чем-то домашним — жареным луком, стиральным порошком, мужским гелем для душа. Чужим счастьем на моем месте. Двери лифта закрывались медленно. Я стояла внутри, смотрела ему в лицо и понимала только одно: я либо умру этой ночью, либо рожусь заново.
--