После той встречи в квартире я заболела. Не метафорически. Обычным, человеческим, мерзким образом. С температурой, ломотой в костях, саднящим горлом и ощущением, будто меня переехали катком, а потом забыли собрать обратно. Макс сказал, что это неудивительно.

— Организм тоже человек, — произнес он, укрывая меня вторым одеялом. — Ему тоже надоело.

Я лежала в его спальне красная, мокрая, злая и беспомощная. Ненавидела свое тело за слабость, себя — за слабость еще больше, и все происходящее целиком.

— Не смотри на меня так, — прошептала я, когда он в очередной раз принес чай.

— Как?

— Как будто я сейчас развалюсь.

— А ты и развалилась.

— Очень поддерживающе.

— Зато честно.

Я отвернулась к стене. Температура сносила фильтры. Эмоции становились громче, обиды — острее, страхи — почти физическими. И все-таки в болезни было одно странное облегчение: я наконец перестала быть сильной. На время. По уважительной причине. Мне не нужно было держать лицо, отвечать на письма, принимать решения, строить новую жизнь. Нужно было только лежать, пить воду и выживать до вечера. Иногда телу приходится свалить тебя в постель, чтобы мозг заткнулся.

Макс ухаживал молча. Слишком хорошо. И это тоже было невыносимо. Он мерил температуру, заставлял есть бульон, менял воду у кровати, ночью вставал проверить, не стало ли хуже. Однажды я проснулась от того, что он сидит на краю кровати и прикладывает прохладную ладонь к моему лбу.

— Макс…

— Тшш. Спи.

— Ты что, вообще не ложился?

— Ложился.

— Врешь.

— Немного.

Я прикрыла глаза. Меня тогда вело от жара, я почти ничего не соображала, но даже сквозь температуру понимала: к такому отношению привыкают слишком быстро. Опасно быстро.

На третий день болезни мне позвонила Галина Андреевна. Я не хотела отвечать. Совсем. Но телефон звонил раз за разом, и в какой-то момент я подумала: если не возьму, она, пожалуй, и сюда доберется.

— Да, — хрипло сказала я.

— Лера, здравствуй. Ты больна?

Я чуть не рассмеялась. Конечно. Даже голос мой уже выглядит прилично только для похорон.

— Немного.

— Матвей тоже болеет.

Я прикрыла глаза. Ну разумеется.

— И что?

— Ничего. Просто… он очень плох.

— Галина Андреевна, — перебила я устало, — если вы позвонили, чтобы вызвать во мне жалость, не тратьте время. У меня нет ресурса на его страдания.

На том конце повисла пауза.

— Я позвонила не за этим.

— А за чем?

— Чтобы сказать: он уезжает.

Я открыла глаза.

— Куда?

— В Лондон. На несколько месяцев. Работа.

Сердце дернулось странно. Больно. И облегченно. Одновременно.

— Понятно, — сказала я.

— Он просил не говорить тебе. Но я все равно говорю.

— Почему?

— Потому что так тебе будет спокойнее.

Я молчала. И только сейчас поняла, насколько все это время жила внутренне стиснув зубы в ожидании, что он снова прорвется ко мне — в квартиру, на улицу, в суд, в телефон, в воздух. А теперь он уезжает. Далеко. Надолго. И, возможно, впервые за все эти недели я действительно смогу вдохнуть без ожидания новой атаки.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Лера.

— Да?

— Он любит тебя.

Я закрыла глаза. Господи. Да когда же это закончится.

— Пожалуйста, — сказала спокойно. — Больше не говорите мне этого.

И отключилась.

Вечером я рассказала Максу. Он как раз принес мне тост и лекарство, сел в кресло у окна и посмотрел внимательно.

— И что ты чувствуешь?

Я подумала. Долго.

— Будто мне вырвали занозу, которая уже вросла в мясо. Больно. Но дышать легче.

Макс кивнул.

— Хорошее сравнение.

— Спасибо, я стараюсь быть поэтичной в страдании.

Он слабо улыбнулся.

— У тебя получается.

Я пила воду мелкими глотками и смотрела на него. На то, как он сидит, чуть сутулясь, с книгой на коленях, не уходя далеко даже тогда, когда я сплю. На то, как он не задает вопросов о Матвее, если я сама не начинаю. На то, как бережно касается только тогда, когда это действительно нужно. И понимала, что влюбляюсь. По-настоящему. Медленно. Страшно. Почти против воли. Не как в Матвея — с восторгом и благодарностью за то, что выбрали. И не как в молодого Макса когда-то — с лихорадкой и внутренним голодом. Иначе. Теплее. Глубже. Взрослее. Это чувство еще не имело формы, но уже дышало. И меня от этого одновременно тянуло к нему — и хотелось бежать. Потому что я все еще не доверяла себе рядом с любовью. Вообще.

--