После развода я не испытала облегчения. Это было даже как-то обидно. В книжках, фильмах, дешевых цитатах из интернета женщина после точки всегда или рыдает в душе, а потом возрождается, или идет в салон стричь каре и начинает новую жизнь с яркой помадой и распахнутыми окнами. У меня было не так. Я просто проснулась на следующий день и поняла, что у меня больше нет мужа. И ничего внутри от этого не стало проще.

Да, официально я была свободна. Да, теперь никто не мог сказать «твой мужчина» и не вызвать во мне спазм отвращения. Да, я больше не должна была оглядываться на его звонки, сообщения, требования, тон. Но любовь, как назло, не ушла вслед за штампом. Она просто потеряла право на реализацию. И вот это оказалось самым мучительным. Я сидела у Макса на кухне, водила ложкой по йогурту и чувствовала, как внутри меня медленно растет какой-то новый орган — гордость. Костлявый, злой, болезненный. Он только появился, был еще слабым, но уже не давал мне сорваться обратно.

Макс, как обычно, не лез. За последние недели я уже почти изучила эту его новую форму присутствия: он всегда рядом, но никогда не наваливается своей заботой. Не душит. Не делает из помощи спектакль. Просто остается в поле. Как будто на случай, если я все-таки начну падать. Это было чертовски непривычно.

— Ты сегодня куда-нибудь поедешь? — спросил он, наливая себе кофе.

— Не знаю.

— Это ответ человека, который хочет лежать мордой в подушку и разлагаться.

— Очень точная психодиагностика.

— Работаю с тем, что вижу.

Я криво усмехнулась и подняла взгляд. На нем была темно-синяя футболка, джинсы, волосы чуть влажные после душа. Такой бытовой, живой, нормальный. И от этой нормальности мне временами становилось страшно. Потому что рядом с ней мой прежний брак казался почти бутафорией.

— Мне надо заехать домой, — сказала я после паузы.

Он замер на секунду.

— К Матвею?

— Нет. В нашу квартиру. Забрать остатки вещей.

— Я с тобой.

— Макс.

— Даже не спорь.

Я и не стала. Честно? Не хотелось. Потому что сама мысль снова войти туда одной вызывала у меня почти физическую тошноту. Мы поехали ближе к обеду. В пути я молчала. Смотрела в окно и считала светофоры, чтобы не думать о том, что через двадцать минут снова окажусь внутри пространства, в котором когда-то была счастлива.

Дом встретил меня привычно равнодушно. Консьержка кивнула как обычно, только взгляд у нее был немного более цепкий. Конечно. В таких домах новости распространяются быстрее вай-фая. В лифте меня начало подташнивать. Я прижалась затылком к зеркалу и закрыла глаза.

— Дыши, — тихо сказал Макс.

Я кивнула. Дверь квартиры открылась легко. Запах внутри ударил сразу — мой любимый диффузор с инжиром, свежесть кондиционера для белья, что-то древесное, матвеевское. Слишком знакомое. Слишком родное. Слишком мертвое. Я стояла на пороге и не могла сделать шаг. Макс мягко коснулся моей поясницы.

— Если не можешь, я сам соберу все.

— Нет.

Голос у меня был чужой. Я вошла. Квартира была идеальной. Чистой до стерильности. Как музей моей прошлой жизни. Подушки ровно. Книги по алфавиту. Ни чашки в раковине. Ни пылинки на поверхностях. Матвей никогда раньше не наводил такой порядок сам. Значит, либо клининг, либо… Я резко отвернулась от этой мысли. Не хочу. Не сейчас.

— Я быстро, — сказала я.

Макс молча остался в прихожей. Не пошел за мной по комнатам. И именно это опять тронуло сильнее, чем любые слова. Он понимал границы даже тогда, когда мне самой хотелось их снести и заорать.

Я начала с гардеробной. Сумки. Коробки с обувью. Несколько платьев, пальто, документы, косметика, ноутбук, фотоальбом, который я почему-то не взяла в прошлый раз. О, этот чертов альбом. Свадьба. Италия. Новый год. Дача. Смешные селфи в машине. Я у него на плече. Он целует меня в висок. Мы на кухне, измазанные мукой. На фото все выглядело таким настоящим, что у меня подогнулись ноги. Я села прямо на пол в гардеробной, прижала альбом к груди и закрыла глаза. Как он мог? Как можно было это иметь и все равно полезть в грязь? Почему мужчины вообще так устроены — умеют быть нежными, заботливыми, любящими, а потом одним движением превращают все это в мусор? Глаза защипало. Но я не заплакала. Не дала себе.

В какой-то момент услышала шаги. Макс остановился в дверном проеме, увидел меня на полу с альбомом в руках и ничего не сказал. Просто опустился рядом на корточки.

— Нужна минута? — спросил тихо.

Я кивнула. Он молча забрал из моих рук альбом, сложил в коробку и поднял меня с пола. Сильный. Теплый. Надежный. Господи. Только не это. Только не начинай, Лера.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что.

Я кивнула и пошла дальше.

Последней осталась спальня. Та самая. Кровать с мягким изголовьем, шторы блэкаут, серое покрывало, книги на тумбочке. Все как прежде. Даже хуже — слишком как прежде. Я открыла ящик комода, достала белье, пару футболок, свою старую пижаму. Потом зачем-то подошла к кровати и провела ладонью по покрывалу. Глупо. Больно. Память тут же подкинула все: его ладони, поцелуи, смех, сонное «иди ко мне», то, как он сгребал меня ночью к себе, даже не просыпаясь. Я быстро отдернула руку. Как будто обожглась.

И в этот момент услышала голос.

— Я знал, что ты вернешься.

Я обернулась так резко, что сердце ударило прямо в горло. Матвей стоял в дверях спальни. Бледный. Не бритый. В домашней футболке и спортивных штанах. Настоящий. Домашний. Опасный именно этой домашностью — как будто ничего не кончилось, как будто он не имеет права так выглядеть в этом пространстве теперь.

— Что ты здесь делаешь? — выдохнула я.

Он горько усмехнулся.

— Вообще-то живу. Это моя квартира.

Сволочь. Хлестко. Спокойно. Больно.

— Ты следил?

— Нет. Консьержка позвонила, что ты пришла.

Конечно. Я молча выпрямилась.

— Мне нечего тебе сказать.

— А мне есть.

— Мне неинтересно.

Он сделал шаг в комнату. Потом еще один.

— Ты не одна.

Это был не вопрос. Я почувствовала, как холодеет спина.

— Не твое дело.

— С ним?

— Не твое дело, Матвей.

В глазах его мелькнуло что-то темное, дикое.

— Ты живешь у него?

— Да.

— Спишь с ним?

Я усмехнулась. Правда усмехнулась. Так зло, что сама удивилась.

— Какая тебе теперь разница?

Он замер. Секунда. Вторая. Потом выдохнул сквозь зубы:

— Не делай этого.

— Чего именно? Живу дальше?

— Не ложись с ним в постель назло мне.

Вот тут я засмеялась. Громко. Почти истерично.

— Невероятно. Ты правда до сих пор думаешь, что все в этом мире крутится вокруг тебя.

— Лера…

— Нет! Это ты послушай. Ты полгода жил двойной жизнью. Потом позволил своей любовнице прийти ко мне с беременностью, потом выяснилось, что ты еще и мой медицинский страх использовал как оправдание своей грязи. И после этого ты смеешь спрашивать, с кем я сплю?

Он побледнел так резко, что я поняла — попала туда, куда нужно.

— Она тебе сказала.

— Да. Представляешь? Женщины в твоей жизни почему-то оказались честнее тебя.

Матвей закрыл глаза. На секунду мне показалось, что он сейчас сядет.

— Я не использовал это как оправдание.

— Да ну? А как? Как повод? Как удобный толчок в сторону чужой постели?

— Я был зол.

— А я должна теперь это понять и простить?

— Нет! — резко сказал он. — Нет, Лера. Я не прошу тебя это понять. Я и сам себя за это ненавижу.

И вот на этом «ненавижу» что-то внутри меня дернулось. Потому что я услышала правду. Он правда себя жрал. До крови. До мяса. Только мне-то что с этого?

— Поздно, — сказала я тихо. — Слишком поздно.

В дверях появился Макс. Спокойно. Без суеты. Но от одного его присутствия воздух в спальне натянулся сильнее.

— Все в порядке? — спросил он, глядя только на меня.

— Да.

Матвей резко повернулся к нему.

— Выйди.

— Нет.

— Я с женой разговариваю.

— Бывшей, — сказал Макс. И голос у него был таким ровным, что я сразу поняла: еще один шаг — и кто-то кого-то ударит.

— Хватит, — сказала я. — Оба.

Они замолчали.

— Я забираю вещи и ухожу.

— Ты не обязана жить с ним, — глухо сказал Матвей.

Я посмотрела на него и внезапно ощутила такую усталость, что едва не села снова.

— А с кем мне жить? С тобой? В этой квартире, где каждая стена пропитана ложью? С тобой, зная, что в любой момент ты можешь снова решить, что устал, зол, потерян и тебе нужен выход через другую женщину?

Он ничего не ответил. Потому что нечего было. Я подхватила коробку и пошла к двери. Поравнявшись с ним, остановилась. Очень близко. Он пах домом. Вот в чем был весь ужас. Не предательством. Не другой женщиной. Не даже болью. А тем, что он все еще пах домом. И мне пришлось собрать всю себя в кулак, чтобы не сломаться от одного вдоха.

— Больше не звони мне, — сказала я еле слышно. — Пожалуйста. Не мучай.

И вышла.

--