Лада.

Если ночью я ещё могла делать вид, что всё держится на химии, страсти, накопленном напряжении и прочих взрослых объяснениях, то утро добило меня окончательно. Потому что в нём уже не было никакой романтической вспышки. Только быт. Живой. Тёплый. И удивительно опасный.

Я проснулась поздно. Комната была залита бледным серым светом, дождь за окном перестал, и в доме стояла та самая мягкая тишина, которая бывает только в хороших квартирах воскресным утром. На тумбочке лежала книга, которой я не помнила. На стуле — моя одежда, аккуратно сложенная. Из кухни доносился запах кофе.

И всё.

Всё, милая, приехали.

Потому что мужчина, с которым тебе слишком хорошо, — это уже риск. А мужчина, который ночью раздевает тебя до потери пульса, а утром тихо варит кофе и складывает твою одежду, — это прямой путь к катастрофе национального масштаба.

Я полежала ещё минуту, собираясь с внутренними силами, потом поднялась, надела его футболку, которая вчера каким-то образом оказалась на полу моей, и пошла на кухню.

Роман стоял у плиты в домашних брюках, босой, с кружкой в руке и этим своим невозможным спокойствием человека, который уже принял утро и мир таким, какой он есть.

Я застыла в дверях.

Он обернулся.

И выражение его лица на секунду стало таким… тёплым, что я чуть не развернулась обратно. Потому что у меня не было защиты от такого взгляда.

— Доброе утро, — сказал он.

— Это вопрос или утверждение?

— Констатация.

— Смелая. Учитывая, что я спала три часа.

— Зато хорошо.

Вот ведь.

— Ты слишком доволен собой, — пробормотала я, проходя к столу.

— Не собой.

— А кем?

Он поставил передо мной чашку.

— Тобой. Тем, что ты здесь.

Я села и уставилась в кофе.

— Тебе обязательно всё время быть таким?

— Каким?

— Таким… — я неопределённо пошевелила пальцами в воздухе. — Как будто у тебя вообще нет защитного механизма.

Он сел напротив.

— Есть.

— И где он?

— Сдох где-то между твоим «не смей» и первым поцелуем у камина.

Я тихо рассмеялась. И поняла, что да — утро действительно доброе. Против всех правил.

Он наблюдал за мной, пока я пила кофе. Потом вдруг спросил:

— Какие у тебя планы на сегодня?

— Вернуться домой, прийти в себя, сделать вид, что я всё ещё разумный человек.

— Это скучный план.

— Очень.

— Тогда у меня лучше.

— Не сомневаюсь.

— Поехали на рынок.

Я подняла глаза.

— Куда?

— На фермерский рынок. Хочу купить еды, а ты сказала, что городская клубника зимой — преступление против природы.

— Я правда так сказала?

— Да.

— Господи.

— Так что поехали. Будешь выбирать нормальные продукты, а не те, которые выглядят как пластик в сиропе.

Я смотрела на него и не понимала, как вообще так получилось, что мои отношения с мужчиной зашли так далеко, что он уже использует мои гастрономические принципы как повод провести со мной ещё один день.

— Ты вообще когда работаешь? — спросила я.

— Много.

— А сегодня?

— Сегодня воскресенье.

— И?

— И я хочу его с тобой.

Ну конечно.

— Ты очень опасно говоришь простые вещи.

— А ты очень опасно на них реагируешь.

Я закатила глаза, но сопротивляться уже не хотелось.

Рынок оказался шумным, живым и полным людей, которые знали толк в правильной еде и неправильных разговорах. Мы ходили между прилавками, выбирали сыр, овощи, мёд, свежий хлеб, какие-то странные соусы, и я впервые за долгое время чувствовала себя внутри дня, а не рядом с ним.

Роман, к моему возмущению, быстро стал здесь слишком своим. Дядя с мясом уже через десять минут обращался к нему «молодой человек, попробуйте вот это», женщина с травами улыбалась как тёте любимого племянника, а он всё это принимал так спокойно, будто действительно мог быть частью любой среды, если сам этого захочет.

— Ты невозможен, — сказала я, когда он вдруг сторговал цену на мёд без малейшего давления.

— Почему?

— Потому что ты даже рынок проходишь так, будто он давно твой.

— А ты так, будто сейчас начнёшь устраивать революцию из-за неправильной кинзы.

— Это важный вопрос.

Он усмехнулся и положил руку мне на поясницу.

— Не спорю.

В какой-то момент мы остановились у старой лавки с керамикой. Я рассматривала кружки ручной работы, когда продавщица — пожилая женщина с прищуром гадалки — вдруг сказала:

— Берите парные.

Я замерла.

— Что?

Она кивнула на две кружки — тёмно-синюю и светлую, с ручками разной формы.

— Видно же. Вам в дом.

Я открыла рот и закрыла обратно.

Роман рядом тихо хмыкнул.

— Нам пока рано парные кружки.

— Мужчина, — отрезала женщина. — Для таких вещей всегда «рано», пока жизнь не ткнёт носом. Берите, говорю.

И ушла дальше раскладывать посуду так, будто судьбы чужих людей для неё — обычный вторничный ассортимент.

Я повернулась к Роману.

— Не смей.

— Что именно?

— Делать это лицо.

— Какое?

— Будто ты уже представил их у себя на кухне.

Он посмотрел на кружки.

Потом на меня.

— Поздно.

Чёртов Ветров.

И, разумеется, через пять минут мы уезжали с рынка с двумя парными кружками на заднем сиденье.

--