Лада.

В пакете были тёплые сырники. Из маленького семейного кафе на Патриарших, где, по моему убеждению, делали лучшие сырники в городе и где я когда-то неосторожно обмолвилась, что готова простить человеку почти всё, если он приносит их с правильной сметаной.

То есть этот невозможный мужчина не просто слушал. Он запоминал.

Я поставила пакет на кухонный стол, сняла пальто и минуту стояла молча, глядя на белую коробку с бумажной лентой. В голове было пусто и шумно одновременно.

— Очень плохо, — сообщила я собственному отражению в тёмном окне. — Очень. Потому что если мужчина начинает приносить тебе сырники без напоминания, это уже не флирт. Это покушение на душу.

Телефон завибрировал.

Роман Ветров:

Ешьте горячими.

Я прыснула.

Вы издеваетесь?

Забочусь.

И ведь даже не пытался маскировать. Не стеснялся этого слова. Не прятал поступок за шуткой. Просто — заботился.

Я не ответила сразу. Села на высокий табурет, открыла коробку, вдохнула сладковато-молочный запах и, не давая себе времени на лишние мысли, отправила первый кусочек в рот.

Тёплые. Идеальные. Со сметаной. Чуть-чуть с ванилью.

— Всё, — прошептала я. — Я обречена.

Ответила я ему только после второго сырника.

Это нечестный приём.

Пауза была короткой.

Но сработал?

Я посмотрела на коробку, потом на экран.

К сожалению, да.

Тогда спокойной ночи, Лада. И не думайте обо мне слишком много.

Я фыркнула.

Поздно советовать.

Он ничего не написал в ответ.

И, возможно, это было даже мудро. Потому что я и так легла спать с ощущением, будто между нами появилась ещё одна невидимая нить. Не про страсть. Не про поцелуи. Про внимание. А оно, как назло, цепляет сильнее.

Следующие два дня прошли в странном режиме. Мы не виделись, но переписывались. Не бесконечно. Не навязчиво. Урывками. Как люди, которые ещё не имеют права на целый день друг друга, но уже не могут сделать вид, что им всё равно.

Он писал днём:

Как проходит ваш хаос?

Я отвечала:

Продаю людям мечту о море.

Он:

Сами бы куда уехали?

Я:

Туда, где никто не спрашивает, почему я много работаю.

Он:

Плохой выбор. Я бы всё равно спросил.

Или вечером:

Вы поужинали?

Да.

Ложь.

Почему вы так уверены?

Потому что отвечаете слишком быстро. Значит, голодная и злая.

Проклятье. Он опять был прав.

Иногда мне казалось, что он за эти несколько дней прочитал меня лучше, чем некоторые мужчины за годы. И это не расслабляло. Это настораживало. Потому что если человек так быстро находит твои слабые места, он однажды сможет и ударить в них точно.

Я думала об этом всё чаще.

Особенно после разговора с папой.

Особенно после слов Алины.

Особенно когда Роман в очередной раз приезжал к агентству без лишних вопросов и с тем спокойствием, которое оставляло мне слишком мало пространства для манёвра.

В пятницу вечером мы снова увиделись. Он забрал меня после работы, и на этот раз я заранее чувствовала, что разговор будет не лёгким.

— Вы сегодня молчали весь день, — сказал он, как только мы выехали с парковки.

— Работала.

— Нет. Думали.

— Это преступление?

— Смотря о чём.

Я смотрела в окно.

— О границах.

Он чуть повернул голову.

— Моих или своих?

— Наших.

Пауза.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте.

Я набрала воздух в лёгкие.

— Вы слишком быстро входите в мою жизнь, Роман.

— Я уже слышал.

— И мне это нравится. Но именно это меня и пугает.

Он молчал. Не спорил. Не перебивал. Ждал.

— Я не хочу проснуться через месяц и понять, что вы уже решили за меня, сколько места вам в моей жизни положено, — продолжила я. — Не хочу оказаться рядом с мужчиной, который всё берёт так уверенно, что я не замечаю, как сама перестаю выбирать.

Он сжал пальцы на руле.

— Вы думаете, я такой?

— Я думаю, что вы можете таким стать, если не заметите момент.

Машина медленно остановилась на светофоре. Красный свет лёг ему на лицо, подчеркнув жёсткую линию скул.

— Это вам кто-то сказал? — спросил он.

— Нет. Я сама вижу.

— И всё равно садитесь ко мне в машину.

— Да.

— Почему?

Я повернулась к нему.

— Потому что меня к вам тянет. Но это не значит, что я не вижу опасности.

Несколько секунд он смотрел прямо перед собой.

Потом тихо сказал:

— Я привык брать на себя больше, чем просят. Это правда. И если мне кто-то важен, я начинаю думать не только за себя. Иногда слишком. Но я не хочу ломать вас, Лада.

Светофор переключился. Машина снова поехала.

— А что хотите? — спросила я.

— Чтобы вы не боялись рядом со мной.

Я грустно улыбнулась.

— Поздновато. Уже боюсь.

— Меня?

— Себя с вами.

Он глубоко выдохнул. Затем резко свернул к набережной и припарковался у пустого вечернего сквера.

— Выходите, — сказал он.

— Что?

— Выходите. Надо поговорить нормально.

Мы вышли из машины. Набережная была почти пустой: холодный ветер с воды, редкие фонари, тёмная река и шорох шин где-то в отдалении. Я запахнула пальто и повернулась к нему.

Роман стоял напротив, засунув руки в карманы. На его лице не было раздражения. Только сосредоточенность.

— Послушайте меня внимательно, — сказал он. — Я не умею делать вид, что мне всё равно. Не умею медленно ходить вокруг человека, если уже понимаю, что он мне нужен. Да, я иду к вам прямо. Да, иногда слишком. Но если вы скажете «стоп», я услышу. Не сразу с радостью, но услышу.

Я молчала.

— И ещё одно, — продолжил он. — Если вы боитесь, что я займу слишком много места, значит, не давайте его молча. Говорите. Прямо. Жёстко. Как сейчас.

— А если вам не понравится?

— Мне уже не нравится половина того, что я чувствую рядом с вами. Но это не повод сбежать.

Я невольно усмехнулась.

— Очень романтичное признание.

— Другого у меня пока нет.

Он подошёл ближе. Не касаясь. Просто сократил расстояние.

— Я не хочу вас подавлять, Лада. Но и притворяться мягче, чем я есть, не буду. Это всё, что могу дать сейчас честно.

И вот это было, наверное, главное. Не обещание стать идеальным. Не попытка срочно подстроиться. А честное «я такой, но я слышу тебя».

Я медленно кивнула.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Я услышала.

— И?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— И пока не сбегаю.

Угол его рта дрогнул.

— Это почти признание.

— Не наглейте.

— Уже поздно.

Ветер пробрался под пальто, и я поёжилась. Роман тут же снял свой шарф и, не спрашивая, обернул мне шею.

— Вот, — сказал он. — Это можно считать нарушением границ в целях выживания.

— А вы всё-таки умеете быть не только опасным.

— Не привыкайте слишком быстро.

— Поздно советовать, — повторила я его же фразу.

Он улыбнулся. На этот раз шире.

И вот именно в эту секунду я окончательно поняла: какой бы разумной я ни пыталась быть, назад дороги уже почти нет.

--