Рукопись, 42 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Я только что написала Ньюману[64], чтобы он приехал ко мне. Ты говоришь, что думал о прошлом. Недели, что я не сплю больше трех-четырех часов, лежу, связанная бинтами, не могу читать и недомогаю, я делаю то же самое.

Было так:

Эксцентричность и возбуждение Нью-Йорка, репортеры и пыльные, душные гостиничные лобби, яркое солнце в оконных стеклах и вездесущая пыль поздней весны: импозантность Фаулеров и непрерывные чаепития с танцами, и мое эксцентричное поведение в Принстоне. Были голубые глаза Таунсенда, чемодан, источающий аромат сашé, и запах пастилы в Билтморе. Там всегда были Ладлоу и Таунсенд, и Алекс, и Билл Макки[65], и мы с тобой. Нам не нравились женщины, и мы были счастливы. Еще была квартира Джорджа[66] и его коктейли с абсентом, и золотистые волосы Рут Финдли в его гребне, и посещения редакций Smart Set и Vanity Fair – литературный студенческий мир, раздутый до невероятных размеров нью-йоркскими газетами. Были цветы и ночные клубы, и совет Ладлоу, благодаря которому мы переехали за город. В Вест-Порте мы однажды поспорили о морали, прогуливаясь у колониальной стены в одуряющем аромате сирени. Мы всю ночь просидели над «Кастетом и гитарой»[67]. Был дом у дороги, где мы покупали джин, и Кейт Хикс, и Морис, и яркие огни клуба Рай-Бич. Мы плавали в пучине ночи с Джорджем, пока с ним не поссорились, и ходили на вечеринки Джона Уильямса[68], где были актрисы, которые говорили по-французски, когда напивались. Джордж играл на рояле «Прижмись ко мне покрепче». Там были мои белые трусы, приводящие в ужас холмы Коннектикута, и купание в птичьем пруду у леди в сандалиях. Пляж, множество мужчин, безумные гонки по Пост-Роуд и поездки в Нью-Йорк. Мы вечно не могли снять на ночь номер в отеле, так молодо мы выглядели, и однажды в «Манхэттене» мы засунули в пустой чемодан телефонный справочник, ложки и подушечку для иголок. Я испытывала романтические чувства к Таунсенду, а он смылся на Таити – у тебя же случились интрижки с Джин Банкхед и Мириам. Мы купили «Мармон» на паях с Харви Файрстоуном и отправились на юг, через призрачные болота Вирджинии, красные глинистые холмы Джорджии, извилистые ручьи Алабамы. Мы пили водку в лунном свете на крыльях аэроплана и танцевали в загородном клубе, а потом вернулись домой[69]. У меня было розовое платье, которое развевалось на ветру, и очень пафосное серебристое, которое я купила с Доном Стюартом[70].

Мы переехали на 59-ю улицу. Мы ссорились, и ты сломал дверь в ванную и повредил мне глаз. Мы брели через заснеженный Центральный парк после бала в «Плазе», в «Бревурте» я спорила с Зои из-за Боттичелли[71] и ходила с ней покупать пальто для Дэвида Беласко[72]. У нас были бурбон и пряная ветчина, и Рождество у Оверманов[73], немало мы ели и в «Лафайете». Был еще Том Смит и его обои, и Менкен, и наши вечеринки в день Валентина, и тот раз, когда я весь вечер протанцевала с Алексом, и перекусы у Моллатов, где мы с Джоном[74] катались на коньках, и я была беременна, а ты писал «Прекрасных и проклятых». Мы приехали в Европу, и я болела и непрерывно жаловалась. Был Лондон и Уоппинг с Шейном Лесли[75], и клубника, крупная, как помидоры, у леди Рэндольф Черчилль. Еще была деревянная нога Сент-Джона Эрвина и Боб Хэндли в сумраке «Сесила» – Был Париж и жара, и мороженое, которое не таяло, и покупка одежды – и Рим, и твои друзья из британского посольства, и твое пьянство, пьянство. Мы вернулись домой. Там был «Пёс»[76] и обед в «Сент-Реджис» с Таунсентом, Алексом и Джоном: Алабама и невыносимая жара, наш почти купленный дом. Затем мы отправились в Сент-Пол, там у нас были сотни людей. Были индейские леса и луна на веранде, где мы спали, а я была на сносях и боялась ураганов. Потом родилась Скотти, и мы ходили на все рождественские вечеринки, и кто-то там спросил Сэнди[77]: «Кто этот твой толстый приятель?» Все было покрыто снегом. Мы болели гриппом и часто ходили к Кальманам, и Скотти окрепла. Приехал Джозеф Гергешеймер, и по субботам мы ходили в университетский клуб. Мы пошли в яхт-клуб, и у нас обоих случились несерьезные романы. Джо стал меня недолюбливать, а я так много играла в гольф, что заработала тетанию. Колли[78] чуть не умер. Мы оба обожали его. Мы приехали в Нью-Йорк и сняли дом, где нам было тесно. Были Вал Енгалычев и Тед Парамор, и обед с Банни[79] на Вашингтон-сквер, и пилюли, и доктор Лэкин, и мы ужасно поцапались в поезде на обратном пути, уж не помню из-за чего. Потом я привезла Скотти в Нью-Йорк. Она была кругленькая и потешная в розовом пальтишке и в чепчике, а ты встречал нас на вокзале. В Грейт-Неке всегда царили беспорядок и раздоры: из-за Гольф-Клуба, из-за Лис, из-за Пегги Вебер, из-за Хелен Бак, из-за чего угодно. Мы ездили к Рамси[80], и была та ужасная ночь у Макки, когда Ринг сидел в гардеробной. Мы виделись с Эстер и Гленном Хантером[81], и с Гилбертом Селдесом. Мы устраивали множество вечеринок: самую грандиозную для Ребекки Уэст. Мы пили светлый эль «Басс» и всегда ходили к Бакам или Ларднерам, или к Своупам, когда они не были у нас. Мы часто встречались с Сидни Говардом и настаивали на том, чтобы Билл Моттер проводил с нами выходные. Пили мы постоянно и в конце концов смылись во Францию, потому что в доме всегда было слишком много народа. На корабле едва не разразился скандал по милости Банни Берджеса. Мы нашли няню и отправились в Йер – и Скотти, и я заболели там, в саду, полном испанских штыков юкки и бугенвиллий. Мы поехали в Сен-Рафаэль. Ты писал, и мы время от времени ездили в Ниццу или Монте-Карло. Мы были одни и устраивали грандиозные вечеринки для французских авиаторов. Затем появился Жозан[82], и ты вполне обоснованно злился. Мы поехали в Рим. Мы ели в Castelli dei Cesari. Простыни были вечно сырые. Были отголоски Рождества и вечные прогулки. Мы прослезились, когда увидели Папу. Там были светящиеся тени Пинко и сияющие офицерские сапоги. Мы ездили во Фраскати и в Тиволи. Еще была тюрьма и Хэл Родс в Hotel de Russie, и мое нежелание идти на Бал движущихся картинок в «Эксельсиоре», когда я попросила Унгара Хокса отвезти меня домой[83]. Потом я ужасно недомогала, пытаясь зачать ребенка, а тебя это не слишком заботило, и когда мне стало лучше, мы вернулись в Париж. Мы сидели вместе в Марселе и думали о том, как хороша Франция. Мы жили на улице Тильзит, в красном плюше, и Тедди заходил к нам на чай, а на рынки мы ходили с Мерфи. Еще были Виманы и Мэри Хэй, и Ева Ле Гальенн, и прогулки на рассвете в Булонский лес, и вечера, когда мы все играли в «Ритце» в «свои соседи». Еще были Танти и ночи на Монмартре. Мы поехали в Антиб, и я все время болела и слишком часто пила Dial[84]. Мерфи остановились в Hotel du Cap, и мы их видели постоянно. Вернувшись в Париж, я от нечего делать стала брать уроки балета. В Рождество, когда приехал Маклиш, я опять заболела, и доктор Грос сказал, что бесполезно пытаться спасти мои яичники. Я постоянно болела и делала picqures[85] и все такое, а ты, разумеется, все отдалялся и отдалялся. Ты нашел Эрнеста и кафе «Де Лила» и вовсе не обрадовался, когда доктор Грос отправил меня в Сали-де-Беарн. На вилле Pacuita я болела непрерывно. Сара принесла мне вещи, и мы устроили обед для отца Джеральда. Мы поехали в Канны и слушали Ракель Миллер[86], и обедали под водопадом фейерверков. Ты не мог работать, потому что комната оказалась сырой, а еще ты разругался с Мерфи. Мы переехали на виллу побольше, и я уехала в Париж, где у меня удалили аппендикс. Ты все время пил, и после одной потасовки какой-то человек позвонил в больницу. Мы вернулись домой, и я хотела, чтобы ты поплыл со мной в Жуан-ле-Пен, но ты предпочел быть там, где повеселее: на пляже Гаруп с Морисом Гамильтоном, Мерфи и Маклишами. Затем ты отыскал Грейс Мур, Рут и Чарли[87], и лето пошло, одна попойка за другой. Мы спорили из-за Дуайта Вимана, и ты часто оставлял меня одну. Было слишком много народу и слишком много занятий: каждый день то одно, то другое, и дом наш всегда был полон. Часто случалось, что ты, с Джеральдом и Эрнестом, и вовсе не приходил домой. Были спящие англичане, которых я обнаружила, как-то спустившись утром, и Боб, и Мюриель, и Уолкер[88], и Анита Лус, всегда кто-нибудь – Алиса Деламар и Тед Руссо, и наши поездки в Сен-Поль[89], и записка от Айседоры Дункан, и сельские пейзажи, проплывающие сквозь дымку «Шамбери Фрез» и «Грав». Такое у тебя случилось лето. Я купалась со Скотти, если только не сопровождала тебя, по большей части против собственного желания. Потом у меня разыгралась астма, так что я чуть не умерла в Генуе, и мы вернулись в Америку – еще более отдаляясь друг от друга, чем прежде. В Калифорнии, хотя меня ты не отпускал от себя ни на шаг, сам вступил в вопиюще чувственные отношения с ребенком[90]. Ты сказал, что в твоей жизни я больше не нужна, и при этом устроил сцену, когда Карл[91] пригласил меня на ужин с ним и Бетти Компсон. Мы поехали на восток: я неустанно обустраивала «Эллерсли» и добилась успеха. Была наша первая домашняя вечеринка и ты, и Лоис – а когда в доме все было сделано, я стала брать уроки танца. Тебе это не понравилось, потому что ты увидел, что это делает меня счастливой. Ты злился из-за репетиций и настаивал на тренировках. Ты уехал в Нью-Йорк, чтобы повидаться с Лоис, а я познакомилась с Диком Найтом на вечеринке в честь Поля Морана[92]. И снова, хотя сам ты к тому времени основательно запутался в собственных чувствах, однако запретил мне видеться с Диком и был в ярости из-за письма, которое он мне написал. На корабле ты не обращал на меня ни малейшего внимания, разве что запретил остаться на концерте с этим, как его там звали… Думаю, не было в моей жизни ничего более унизительного и скотского, чем скандал в Генуе, которого ты, наверное, даже не помнишь. Мы жили на улице Вожирар. Ты постоянно был пьян. Ты не работал, и по ночам, когда ты вообще возвращался, тебя волокли к дверям таксисты. Ты говорил, что во всем виновата я, потому что весь день танцую. А что мне оставалось делать? Ты вставал к обеду. Ты не оказывал мне никаких знаков внимания, но жаловался на мою неотзывчивость. Все лето ты буквально не просыхал. Дошло до того, что я вообще перестала спать и у меня снова открылась астма. Ты злился, когда я не ходила с тобой на Монмартр. Ты приводил к обеду пьяных студентов и злился, что мне уже все безразлично. Мне начала нравиться Егорова – когда мы возвращались на пароходе, я сказала тебе, что боюсь, в наших отношениях с ней есть что-то ненормальное, и ты рассмеялся. Возник более или менее громкий скандал из-за Филипсона, но ты даже не попытался мне помочь. Ты вернул Филиппа[93], и я больше не могла вести хозяйство; он проявлял непокорство и вел себя оскорбительно по отношению ко мне, а ты не желал с ним расстаться. Я стала еще усерднее заниматься танцами – ни о чем другом я просто не думала. К тому времени ты был уже далеко, и я пребывала в одиночестве. Мы вернулись на улицу Палантин, и ты в пьяном угаре наговорил много такого, из чего я поняла не больше половины: но я поняла про наш ужин у Эрнеста. Только я не поняла, почему это так важно. Ты все чаще и чаще оставлял меня одну, и хотя во всем винил жилье или слуг, или меня, сам-то знал истинную причину твоей неспособности работать: то, что ты всегда полночи где-то шлялся и постоянно был болен и пьян. Мы поехали в Канны. Я продолжала свои уроки, и мы ссорились. Ты не дал мне уволить няньку, которую ненавидели и я, и Скотти. Ты опозорился на вечеринке у Барри[94], на яхте в Монте-Карло, в казино с Джеральдом и Дотти[95]. Много раз ты не приходил ночью домой. За все лето ты лишь раз зашел в мою комнату, но мне было все равно, потому что по утрам я ходила на пляж, днем брала уроки, а вечером гуляла. Я нервничала и недомогала, но сама не понимала, в чем дело. Я только знала, что с трудом выношу большие скопления людей, как на вечеринке у Уильяма Дж. Локка, и что хочу вернуться в Париж. Мы обедали у Мерфи, и Джеральд несколько раз сообщил мне весьма многозначительно, что Немчинова[96] сейчас в Антибе. Однако я все равно не понимала. Мы вернулись в Париж. Ты был несчастен из-за своего легкого и потому что потратил все лето впустую, а пить так и не перестал. Я все время работала и впала в зависимость от Егоровой. Я не могла выйти на улицу, если только не на урок. Я не могла следить за квартирой, потому что была не в состоянии разговаривать с прислугой. Я не могла пройтись по магазинам за одеждой, потому что все мои чувства были заняты без оглядки. В феврале, когда я так разболелась бронхитом, что мне каждый день делали ventouses[97] и две недели держалась температура, я все же должна была работать, потому что иначе не могла существовать на этом свете, но я по-прежнему не понимала, что делаю. Я даже не знала, чего хочу. Потом мы отправились в Африку, а когда вернулись, я начала соображать, потому что смогла ощутить, что происходит в других. Ты меня не хотел. Дважды ты покидал мою постель со словами: «Я не могу. Ты что, сама не понимаешь?» – Я не понимала. Потом был человек из Гарварда, потерявший ориентиры, и когда я захотела, чтобы ты пошел со мной домой, ты предложил мне переспать с угольщиком. На ужине у Нэнси Хойт[98] она предложила помощь, но хотя я чувствовала себя полумертвой, с головой тогда все было в порядке, так что я вернулась в студию. Люсьену[99] прогнали, но поскольку я ничего не знала от том, что там происходит, то не понимала, почему что-то не так. Я просто продолжала ходить туда. Люсьена вернулась, а потом снова ушла, вот тогда все и кончилось. Я отправилась в Мальмезон. Ты мне ничем не помог – я тебя больше не осуждаю, но если бы ты хотя бы объяснил, я бы все поняла, потому что всё, чего я хотела, это продолжать свою работу. У тебя были совсем другие дела: выпивка и теннис, и нам было плевать друг на друга. Ты ненавидел меня за то, что я просила тебя не пить. Пришла девушка работать со мной, но я ее не хотела. Я все еще верила в любовь и вдруг вспомнила о Скотти и о том, как ты поддерживал меня. В общем, в «Вальмоне» я была в агонии, и голова моя схлопнулась. Ты принес мне цветок и сказал, что он «plus petite et moins etendue» [еще меньше и еще неопытнее (фр.)] – Мы были друзьями – Потом ты его забрал, и я совсем разболелась, и некому было меня учить, и вот я здесь, после пяти месяцев мучений, страданий и отчаяния. Я рада, что ты нашел материал для истории Жозефины, и рада, что ты проявляешь такой интерес к спорту. Теперь, когда я больше не могу спать, у меня хватает времени подумать, и раз уж я так далеко зашла в одиночестве, то, наверное, смогу пройти и остаток пути – но я бы никогда не пожелала Скотти пройти через такой же ад, и если бы я была Богом, то не смогла бы оправдать это или найти причину, чтобы навязать такое, кроме того, что было, конечно, ошибкой любить моего учителя вместо того, чтобы любить тебя. Но у меня не было тебя, чтобы любить – не стало задолго до того, как я полюбила ее. Я только сейчас начала понимать, что секс и чувства имеют друг с другом мало общего. Когда я дважды за прошлую зиму подходила к тебе и просила начать все сначала, это потому что думала, будто серьезно запуталась в чувствах и готовилась к ситуациям, для которых не годилась ни морально, ни практически. У тебя была песня о жиголо: если бы такое пришло мне в голову, то помимо всей студии, в Париже нашлось бы еще 3 решения.

Наполовину больная, я пришла к тебе после непростого обеда в «Армонвилле», и ты заставил меня ждать перед «Гаранти траст», пока не стало слишком поздно.

Крошечная свечка Сэнди не была слишком большой нагрузкой, но чтобы ее погасить, требовалось нечто большее, нежели твой недельный запой. Тебе было все равно: так что я справлялась и справлялась, танцуя в одиночестве, и плевать, что происходит, в глубине души я все равно знаю, что это безбожная, грязная игра; что любовь горька и это все, что есть, а остальное для эмоционально нищих этой земли и людей, подобных тем, кто возбуждает себя грязными открытками —