Подписанная рукопись, 2 стр.
[Уэстпорт, Коннектикут]
Я смотрю на расходящиеся тропинки и вижу, как ты приближаешься – из всякого клочка тумана, из дымки ко мне спешат твои любимые мятые брюки – Без тебя, любимый, любимейший, я не могу ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, ни думать – или жить – я так люблю тебя и никогда в жизни не допущу, чтобы мы разлучились хоть на одну ночь. Это как молить о пощаде бурю или убить Красоту, или состариться, без тебя. Я так хочу тебя поцеловать – затылок, где корни твоих прекрасных волос, и грудь – я люблю тебя – и не могу сказать, насколько – Думать, что я могу умереть, а ты и знать не будешь – Пупсик, ты хоть попытайся ощутить то, что чувствую я – насколько я безжизненна, когда тебя нет – я даже не в состоянии ненавидеть этих отвратительных людей – ни у кого нет права жить, кроме нас – они только пачкают наш мир, а я не в состоянии их ненавидеть, потому что так жажду тебя – Приходи Скорей – Скорей Приходи ко мне – я не могу без тебя, даже если бы ты меня возненавидел или покрылся язвами, словно прокаженный, – если бы ты сбежал с другой женщиной и морил меня голодом, и бил бы меня – я бы все равно хотела тебя, я знаю
Любимый, Любимый, Драгоценный —
Твоя Жена
Возможно, бурные ссоры скорее убеждали, нежели разубеждали Фицджеральдов в успешности их брака. Подводя итоги года в своем «Гроссбухе», Скотт пишет: «Веселье и Свадьба. Вознаграждение за год предыдущий. Самый счастливый год с тех пор, как мне исполнилось 18». После их возвращения в Нью-Йорк он продолжает работу над своим вторым романом.
В феврале 1921 г., когда Зельда обнаружила, что беременна, они решают предпринять свое первое путешествие за границу и 3 мая отплывают в Англию каютой первого класса теплохода «Аквитания». Прямо перед отплытием Скотт передал своему агенту Гарольду Оберу черновик нового романа «Прекрасные и проклятые» для серийной публикации.
В Лондоне Фицджеральды ужинали с английским романистом Джоном Голсуорси, драматургом и критиком Сент-Джоном Эрвином и ирландским драматургом Ленноксом Робинсоном, а также обедали с леди Рэндольф Черчилль и ее сыном Уинстоном. Они съездили в Париж, Венецию и Рим, после чего вернулись в Лондон и в июле отплыли в Америку. Эта первая поездка в Европу не слишком их впечатлила, как позже подчеркнул Скотт в письме своему университетскому приятелю Эдмунду Уилсону:
«Будь проклят этот европейский континент. Он вызывает только лишь антикварный интерес. Рим всего на несколько лет отстает от Тира + Вавилона… От Франции меня стошнило. Глупая поза обиженной, которую должен спасать мир. Я считаю позором то, что Англия + Америка не позволили Германии завоевать Европу. Это единственное, что могло бы спасти нагромождение старых развалюх».
Вернувшись, Скотт и Зельда поселились в Сент-Поле, где Зельда впервые встретилась с родителями Скотта. Скотт провел осень, правя «Прекрасных и проклятых» для книжной публикации. 26 октября 1921 года родилась их дочь, Фрэнсис Скотт Фицджеральд; в своем «Гроссбухе» Скотт записывает слова Зельды на ее рождение: «Надеюсь, она красива и глупа – прекрасная маленькая дурочка» – слова, впоследствии вложенные им в уста Дэйзи Бьюкенен в «Великом Гэтсби».
В марте 1922 года Фицджеральды вернулись в Нью-Йорк к публикации «Прекрасных и проклятых», и, если верить Мэттью Брукколи в его биографии Фицджеральда «Своего рода эпическое величие» (Some Sort of Epic Grandeur), Зельда должна была сделать аборт, отказываясь заводить второго ребенка сразу после первого. Хотя роман получил в целом весьма прохладные отзывы рецензентов, ожидавших еще один «По эту сторону рая», продавался он совсем не плохо. Лето Фицджеральды провели неподалеку от Сент-Пола, в яхт-клубе «Белый медведь», где Скотт готовил второй сборник рассказов «Сказки века джаза», опубликованный в сентябре, примерно в то время, когда пара арендовала небольшой дом на Гейтуэй Драйв в Грейт-Неке на Лонг-Айленде. Весной и летом 1922 года Зельда начинает публиковать в газетах и журналах короткие юмористические рассказы, в том числе ироническую рецензию на «Прекрасных и проклятых» в «Нью-Йорк трибюн». Осенью 1923 года на вопрос интервьюера Baltimore Sun, честолюбива ли она, Зельда ответила: «Не особенно, но я полна надежд. Я не желаю вступать в сообщества. Никаких комитетов. Я не активистка. Просто быть собой и наслаждаться жизнью».
В Грейт-Неке Фицджеральды оказались в пестром обществе писателей, деятелей шоу-бизнеса, светской публики и бутлегеров, появившихся потом в разных обличьях в третьем романе Скотта. Среди тех, с кем они регулярно проводили время, были комики Эд Уинн и Эдди Кантор, светский лев Герберт Баярд Своуп, драматург Сидни Ховард, киномагнат Сэмюэл Голдвин, писатели Ринг Ларднер и Джон Дос Пассос. Скотт очень подружился с Ларднером, убедил Scribners опубликовать его юмористические рассказы, постоянно с ним пил и куролесил. В эссе «Как прожить год на 36 000 долларов» Скотт объяснял, что «у многих уставших от жизни нью-йоркцев вошло в привычку проводить выходные в загородном доме Фицджеральдов». В течение некоторого времени Скотт пытался, пусть и безуспешно, заинтересовать бродвейских продюсеров в постановке написанной им пьесы, политической сатиры под названием «Размазня» (The Vegetable) (опубликована Scribners в апреле 1925 года); в конце концов пьесу взял Сэм Харрис, но она с треском провалилась на пробном загородном показе в Атлантик-Сити в ноябре 1923 года (в «Как прожить год на 36 000 долларов» Скотт не без сожаления замечает: «После второго акта я хотел остановить представление и сообщить, что все это было ошибкой, но актеры героически продолжили борьбу). Отрезвленный провалом пьесы и, как обычно, погрязший в долгах издателю и литагенту, Скотт завязал со спиртным. Между концом 1923 года и весной 1924-го он написал десять рассказов, позволивших посвятить лето работе над новым романом. Несмотря на доходы от рассказов – в 1923 году он заработал более двадцати восьми тысяч долларов – у Скотта и Зельды никогда не оставалось денег после оплаты расходов, необходимых для поддержания их образа жизни.
Разочарованные невозможностью выжить в дорогом Грейт-Неке, Скотт и Зельда в апреле 1924 года решили отправиться в Европу и поселиться на Ривьере, где за доллар давали девятнадцать франков. «Мы отправились в Старый Свет, чтобы отыскать новый ритм для наших жизней, – пишет Скотт почти сразу после прибытия в эссе «Как жить целый год практически бесплатно», – с искренней убежденностью, что себя прежних мы навсегда оставили позади». Скотт сберег семь тысяч долларов из денег, полученных за рассказы, и собирался работать только над романом, пока его не закончит, в чем и преуспел. В то время как Скотт с головой погрузился в работу, в июле 1924 года у Зельды завязались романтические отношения с молодым и красивым французским авиатором Эдуардом Жозаном. Хотя впоследствии и Скотт, и Зельда использовали этот сюжет в своих произведениях – Зельда в романе «Спаси меня, вальс» (1932), а Скотт в множестве рассказов и романах «Великий Гэтсби» (1925) и «Ночь нежна» (1934) – и хотя Скотт, несомненно, был опустошен этим событием (он отмечал в своей записной книжке: «Я знал, что случилось нечто, не подлежащее исправлению»), мы вряд ли когда-нибудь узнаем, насколько далеко зашли эти отношения (Жозан описывал их не более как легким флиртом).
Как бы то ни было, отношения Жозана и Зельды несомненно внесли свой вклад в сюжет и атмосферу романа, завершенного Скоттом в конце октября 1924 года, его маленького шедевра «Великого Гэтсби». Как он писал о книге своему другу Ладлоу Фоулеру в августе 1924 года, «весь смысл» ее «в утрате тех иллюзий, что окрашивают мир такими красками, что тебя не заботит, истинно ли окружающее или ложно, пока оно обладает завораживающим великолепием».
Тем же летом 1924 года на Ривьере Фицджеральды тесно сблизились с богатыми американцами Джеральдом и Сарой Мерфи, с которыми познакомились в Париже в мае 1924-го. Мерфи, в свою очередь, ввели их в свой круг писателей, композиторов и художников, включающий Пабло Пикассо, Коула Портера, Арчибальда Маклиша, Фернана Леже, Филипа Бэрри, Рудольфа Валентино, Дороти Паркер и Роберта Бенчли. Своим девизом Мерфи выбрали старую испанскую поговорку: «Хорошая жизнь – это лучшая месть». Именно тогда Скотт познакомился с творчеством Эрнеста Хемингуэя, прочитав его последний сборник рассказов «В наше время», недавно опубликованный в Париже, и рекомендовал молодого автора своему редактору в Scribners Максвеллу Перкинсу.
Поскольку жизнь во Франции даже с выгодным обменным курсом оказалась не по карману Скотту и Зельде, после того как Скотт в конце октября послал в Scribners «Великого Гэтсби», они решили провести зиму в Риме и на Капри (в Италии обменный курс был ниже, чем во Франции). Несмотря на неприязнь Скотта к итальянцам, а также приступ колита у Зельды и на то, что Скотт описывал в письме Джону Пилу Бишопу как «ужасные четырехдневные ссоры» между ними, «которые всегда начинаются с попойки», он смог внести значительную правку в гранках «Гэтсби», изменения, существенно преобразовавшие роман. И несмотря на напряжение в его семейной жизни, в том же письме, где он описывает «ужасные четырехдневные ссоры», Скотт уверяет Бишопа, что он и Зельда «по-прежнему безумно любим друг друга и чуть ли не единственная поистине счастливая супружеская пара из всех, кого я знаю». К 10 апреля 1925 года, дате публикации «Гэтсби», Фицджеральды вернулись в Париж. Хотя ни за какую другую книгу он не получал столь благожелательных отзывов, продажи оказались совершенно разочаровывающими (первый, двадцатитысячный, тираж был распродан за несколько месяцев, но часть второго, трехтысячного, оставалась на складе Scribners в 1940 году, как указано Брукколи в «своего рода эпическом величии»).
Примерно в то же время, когда был опубликован «Гэтсби», Скотт в парижском баре «Динго» впервые встретился с Эрнестом Хемингуэем. Вскоре после этого они вдвоем отправились в Лион, чтобы забрать там из ремонта автомобиль Фицджеральдов. Единственное свидетельство их первой встречи и этой поездки оставил Хемингуэй в своих посмертно изданных и, возможно, не слишком достоверных воспоминаниях «Праздник, который всегда с тобой» (1964). Согласно Хемингуэю, Скотт, у которого были «очень светлые волнистые волосы, высокий лоб, живой, доброжелательный взгляд, изящный ирландский рот с вытянутыми губами, рот красавицы, окажись он девушкой…» неожиданно спросил его: «Спали вы со своей женой до свадьбы?» Затем он очень сильно напился шампанским и вырубился. Далее в «Празднике, который всегда с тобой» Хемингуэй живописует весьма нелестные портреты Зельды, «ревнующей Скотта к работе» и «намеренно вызывающей ревность к другим женщинам», и Скотта как вечно пьяного и сомневающегося в своей способности доставить удовольствие женщине в постели (он цитирует утверждение Скотта, будто «Зельда сказала, что с моим телосложением я не способен сделать счастливой ни одну женщину»). Тем не менее, Скотт весь остаток своей жизни поддерживал, пусть непростые и запутанные, отношения с Хемингуэем.
Со своей стороны Хемингуэй познакомил Скотта со многими видными представителями американской диаспоры в Париже, среди которых особо выделялись Гертруда Стайн и Сильвия Бич, владелица «Шекспира и Компании», ведущего в городе книжного магазина и места встреч местных литераторов. Но Скотт и Зельда, похоже, предпочитали бары и ночные клубы литературным салонам. Рассказы об их выходках во многом схожи с теми, что ходили в Нью-Йорке 1920 года. В своем «Гроссбухе» Скотт описывает ту парижскую весну 1925 года как «1000 вечеринок и никакой работы».
Проведя лето 1925 года на Ривьере с Мерфи и их окружением, Фицджеральды вернулись в Париж, где Скотт начал обдумывать очередной роман, а Зельда поступила в балетную школу Любови Егоровой. Осенью Скотт проводил немало времени с Хемингуэем. Он убедил Scribners издавать Хемингуэя, когда издатель последнего, «Бонай энд Ливрайт» (Boni & Liveright), отказался печатать «Вешние воды», пародию Хэмингуэя на Шервуда Андерсона, который был автором «Бонай энд Ливрайт». Вышедший в феврале 1926 года третий сборник рассказов Фицджеральда «Все эти юноши печальные» получил в целом восторженные отзывы и хорошо продавался; вскоре после этого Скотт и Зельда вернулись на Ривьеру, чтобы провести там весну и лето. В июне Скотт прочитал рукопись романа Хемингуэя «И восходит солнце» и предложил значительную правку, в том числе сократить первые две главы, что Хемингуэй и сделал.
Летом 1926 года пьянство и непотребное поведение Фицджеральдов дошло до крайности и начало отталкивать от них Мерфи и других приятелей. Как-то вечером, когда Скотт и Зельда встретили Айседору Дункан, и прославленная танцовщица принялась недвусмысленно флиртовать со Скоттом, Зельда в приступе ревности бросилась вниз на каменной лестнице. На одной из вечеринок у Мерфи пьяный Скотт весело швырялся по комнате пепельницами, на другой бил столовую посуду. К концу года Скотт не слишком преуспел в работе над романом, пара вновь оказалась в тяжелом финансовом положении, а их пьянство разрушало здоровье и отдаляло их от друзей. «Я бы хотел снова стать двадцатидвухлетним и наслаждаться только своими драматичными и лихорадочными страданиями, – с печалью поведал он в письме Перкинсу в конце 1925 года, добавив: – Ты помнишь, как я говорил, что хочу умереть в тридцать – что ж, теперь мне двадцать девять? И виды на будущее по-прежнему привлекают».
В декабре 1926 года Скотт и Зельда вернулись в Соединенные Штаты. Проведя Рождество в Монтгомери, они отправились в Голливуд, где Скотт провел первые два месяца 1927 года в работе над «Помадой», сценарием о взбалмошной девушке для старлетки Констанс Толмадж. В Голливуде веселье продолжалось, и Скотт потерял голову от семнадцатилетней актрисы Лоис Моран, которая, судя по всему, взаимностью ему не ответила. Зельда в припадке ревности сожгла свою одежду в ванне отеля и на обратном пути выкинула из окна поезда платиновые часы, подаренные Скоттом перед свадьбой, в начале 1920 года.
По возвращении Фицджеральды сняли «Эллерсли», особняк XIX века в неогреческом стиле в Эджмуре на реке Делавэр, в окрестностях Уилмингтона. Зельда, все еще потрясенная вниманием Скотта к Лоис Моран, возобновила занятия балетом – на этот раз в балетной труппе Филадельфийской оперы, а также продолжила писать юмористические журнальные статьи. До конца 1927 года она продала три такие статьи; примечательно, что третья была опубликована под именем Скотта, а многие из ее последующих рассказов и эссе были подписаны «Ф. Скотт и Зельда Фицджеральд», так как журналы стремились капитализировать его имя и славу. Поначалу это, похоже, не слишком беспокоило Зельду, однако обида и чувство соперничества по отношению к мужу росли. Это порождало дальнейшее напряжение в их супружестве, усугублявшееся отсутствием значительных успехов в длящейся уже два года работе Скотта над новым романом.
В первые месяцы 1928 года возросла интенсивность занятий Зельды в балетной студии. В апреле, когда пара отправилась на лето в Европу, супруги остановились в Париже, чтобы она могла заниматься с русским балетом. Но в «Спаси меня, вальс» Зельда пишет об этой поездке: «Они не очень-то верили в путешествия и не слишком полагались на смену обстановки как панацею от душевных недугов…» В конце июня Скотт на обеде у Сильвии Бич познакомился с Джеймсом Джойсом. Тем летом чувствовавший себя всеми покинутым и брошенным женой Скотт дважды попадал в тюрьму за непотребное поведение в пьяном виде. Когда в октябре супруги вернулись в «Эллерсли», он несколько продвинулся в своей работе над романом. Осенью и зимой 1928–1929 гг. в Делавэре продолжились исступленные занятия Зельды балетом. Хотя Милфорд цитирует Джеральда Мерфи, отмечающего, что «у женщины в ее возрасте существуют пределы возможностей, и было очевидно, что она слишком поздно начала заниматься танцами», сама Зельда объясняет в «Спаси меня, вальс», что она занялась танцами, чтобы «изгнать дьяволов, которые управляли ею, – чтобы, доказывая свою состоятельность, добиться того покоя, который, по ее представлениям, достигается только уверенностью в себе, – чтобы через танец управлять своими эмоциями, обеспечив канал, по которому они могут течь и вызывать любовь или жалость, или счастье, по своему желанию».
Чувство неудовлетворенности романом не покидало Скотта и, как он позже написал в «Отголосках века джаза», он начал замечать признаки того, что подходят к концу годы расцвета как его, так и Америки:
«К этому времени мои ровесники начали исчезать в темном чреве насилия. Один мой школьный товарищ убил жену и покончил с собой на Лонг-Айленде; другой «случайно» рухнул с крыши небоскреба в Филадельфии, третий – намеренно – с небоскреба в Нью-Йорке. Один был убит в подпольном баре в Чикаго; другого забили в подпольном баре в Нью-Йорке, так что он доковылял до дому в Принстонском клубе, чтобы тут же скончаться… И я не выискивал со тщанием эти катастрофы – то были мои друзья; более того, все эти дела случились не в пучине депрессии, а в дни процветания».
Когда весной 1929 года истек двухлетний срок аренды «Эллерсли», они вернулись в Париж, так что Зельда смогла возобновить свои занятия балетом с Егоровой. Она продолжила и писать, но на этот раз беллетристику, цикл рассказов о судьбах шести молодых женщин. Пять из них были опубликованы – все под общим именем – и таким образом она стала впрямую конкурировать с мужем, который всё еще бился над своим романом. Напряженные занятия танцами и литературным творчеством начали сказываться и на двадцативосьмилетнем теле Зельды, и на ее психическом здоровье. А Скотт все так же ощущал себя покинутым, как объяснял в пронзительном письме Хемингуэю:
«Я теперь вырубаюсь часам к одиннадцати, так что слезы из глаз, а может, это джин переливается через край, и тут я рассказываю проявляющим интерес друзьям и знакомым, что нет у меня никого на всем белом свете, да и мне на всех наплевать, в том числе и на Зельду, и, часто, на окружающую меня компанию – после чего окружающая компания имеет обыкновение становиться не такой уж окружающей и я очухиваюсь в каких-то непонятных комнатах каких-то непонятных дворцов. Оставшееся время я пребываю в одиночестве, работая или пытаясь работать, или размышляя, или читая детективы – и прихожу к выводу, что любой в моем душевном состоянии, к тому же никогда не умевший держать язык за зубами, компания весьма посредственная. Но стоит мне напиться, как им приходится за все это платить, платить и платить.
Когда Фицджеральды вернулись на Ривьеру, чтобы провести там лето и раннюю осень, Скотту удалось завершить две главы романа («Ночь нежна» претерпит семнадцать редакций и не будет опубликована до 1934 года), а Зельда впервые танцевала на профессиональной сцене в Ницце и Каннах. Но когда они возвращались в Париж, Зельда схватилась за руль и попыталась направить автомобиль в пропасть; она продолжала вести себя неадекватно всю осень и начало зимы 1929–1930 гг. По ее словам, «мы посещали изысканные места с очаровательными людьми, но я была неряшлива и меня это не беспокоило». В сентябре неаполитанский театр оперы и балета «Сан Карло» предложил ей сольную партию в «Аиде», но по необъяснимым причинам она предложение отвергла. Февральская поездка в Северную Африку – попытка Скотта отвлечь Зельду от неистовых занятий балетом – успехом не увенчалась. В «Моем утраченном городе» Скотт ошибается, указывая, что известие о крахе фондовой биржи донеслось до них во время поездки («мы услышали глухой далекий грохот, эхо которого разнеслось по всей пустыне»); однако он совершенно прав, заметив в «Отголосках эпохи джаза», что с падением фондовой биржи завершилась самая дорогая оргия в истории. Неминуемым было разорение и самих Скотта и Зельды. Когда они вернулись в Париж, Зельда продолжила свои классы с Егоровой, постепенно впадая в патологическую зависимость от своей наставницы и все более истощаясь как психически, так и физически. Когда в апреле она попала в клинику «Мальмезон» в окрестностях Парижа, в больничном отчете говорилось, что при поступлении она непрерывно повторяла: «Это чудовищно, это ужасно, что со мной станет, мне нужно работать, но я не могу, я должна умереть, но все же нужно работать. Я никогда не вылечусь, позвольте мне уйти». Душераздирающе пророческие слова: она так и не сможет по-настоящему исцелиться, и хотя время от времени выходила из различных клиник и институтов, в которые ее помещали, но вернуться к нормальной жизни так больше и не смогла. Практически ровно десять лет разделяют день свадьбы Фицджеральдов, 3 апреля 1920 года, и день 23 апреля 1930 года, когда она переступила порог клиники «Мальмезон».
Пробыв в «Мальмезоне» чуть меньше месяца, Зельда выписалась и вернулась домой в Париж, где продолжила уроки балета. Однако после пережитых галлюцинаций и попытки самоубийства ее положили в клинику «Вальмон» в швейцарском Глионе, где в начале июня 1930 года ее обследовал доктор Оскар Форель, который перевел ее в собственную клинику «Ле Ривс де Пранжен» в Ньоне на Женевском озере. Вскоре после поступления Зельды в эту клинику, Фицджеральды обменялись упоминавшимися ранее длинными письмами, полными воспоминаний.