По дороге к центру переработки я ловлю себя на мысли о концепции кривой обучения и о том, как далеко я по этой кривой продвинулся. И о том, как мне повезло в самый первый раз, с первым Г. К. Э. Как его звали? Сложно вспомнить.

Герберт Эверли, вот как.

Насколько же просто с ним все прошло, гладко, быстро и чисто. Это ободрило меня, сделало все остальное возможным, потому что заставило поверить, что с другими «резюме» я справлюсь так же безупречно. Если бы мне пришлось сначала иметь дело со вторым Г. К. Э., план бы не осуществился. Я просто не был бы готов к этому.

Идея кривой обучения состоит в том, что когда делаешь что-то впервые, то обычно получается не слишком хорошо, но ты обретаешь опыт и узнаешь принципы выполнения работы. Во второй раз выходит лучше, но все еще с недочетами, и ты вновь получаешь знания. И так далее, пока не достигнешь совершенства. Кривая обучения – это дуга, которая начинается с крутого подъема, потому что сперва ты учишь много нового, а затем постепенно выравнивается – ведь, приближаясь к идеалу, узнаешь все меньше и меньше.

Что ж, мне до идеала еще далеко, но со времен Герберта Эверли я прошел долгий путь по кривой обучения. Конечно, ирония состоит в том, что, по мере того как дуга моей кривой выравнивается, я обретаю навык, который никогда больше не буду использовать.

Я, конечно, надеюсь, что мне никогда больше не придется его использовать. Но, признаю, он полезен.

Ранее я отвез Марджори на работу в «Нью-Вэрайети», и, когда выезжал задним ходом на «Вояджере» из гаража, даже мне было сложно что-либо заметить. Темные громоздкие пакеты хорошо устроились рядышком в глубине, вдали от дневного света, среди мешков с птичьим кормом, банок с краской, зимних сапог и прочего хлама, который порождают гаражи, когда за ними никто не следит.

По дороге в кинотеатр я рассказал Марджори историю, которую придумал, лежа в постели прошлой ночью, – о схеме заработка моего друга, из-за которой мне пришлось уехать на несколько часов после ужина. Якобы друг напомнил мне, что правительство США измельчает старые бумажные деньги, и его идея была в том, чтобы договориться с властями и делать новую бумагу, используя измельченную массу. Мы бы производили пакеты, окрашенные в зеленый цвет, с изображением доллара, и продавали бы их под названием «Денежные мешки» – и польза, и что-то новенькое. Я сказал Марджори, что считаю этот замысел неплохим, но она не была в этом столь уверена. Конечно, я спросил друга, с чего мы, собственно, должны начать? Мы оба разбираемся в превращении вторсырья в бумагу, но и все. Нам был нужен политик, чтобы наладить связи с правительством, и маркетолог, чтобы продвинуть «Денежные мешки» на рынок.

– Я ответил ему, – объяснил я Марджори, – что если он найдет пару таких людей и они серьезно отнесутся к задумке, то буду рад присоединиться.

– Ни за что на свете, – сказала она, и я был вынужден согласиться.

Когда я вернулся домой, высадив Марджори у кинотеатра, Бетси и Билли не было. Дочь отправилась на репетицию пьесы, которую ставят в колледже, – «Мышьяк и старые кружева», – и Бетси играет одну из тетушек, загримированная донельзя. Билли ушел к другу, чтобы поработать с новым программным обеспечением (он будет обходиться таким образом, пока наша жизнь не наладится).

Я открыл гараж, загнал «Вояджер» внутрь, закрыл дверь, отодвинул заднее сиденье и погрузил два пластиковых пакета. А теперь я еду в центр переработки.

Центр переработки, конечно же, раньше назывался свалкой, и часть его до сих пор ею является. В нашем районе есть сервис утилизации, но значительно дешевле сортировать отходы самостоятельно и привозить в центр. Стекло, жесть, бумагу и картон они принимают бесплатно, а мусор – по пятьдесят центов за большой пластиковый пакет. Пакеты выбрасывают в люк, оттуда они попадают в мусоровоз-уплотнитель, а оттуда их увозят на свалку к проливу Лонг-Айленд.

Морское путешествие для Гаука Эксмана. Он морпех, ему это понравится.