Какое-то время, еще до начала операции, когда уже было абсолютно понятно, что именно необходимо провернуть, я бездействовал. Какое-то время, даже осознавая, что план – единственная надежда, я ничего не предпринимал. Я размышлял, намечал варианты, готовился, но еще не верил, что идея осуществима.

Вместо задуманного я создавал видимость деятельности. Я изучал люгер. Я купил книгу, чтобы разобраться в его устройстве, и прочитал ее от корки до корки. Я почистил и смазал детали. Я купил патроны. Я отвез пистолет в поле и пострелял в деревья.

Я даже однажды видел Ральфа Фэллона, хотя не думаю, что он меня заметил. Это произошло до того, как я действительно приступил к исполнению плана: в рамках «показушной работы», имитации и оттягивания неизбежного, я однажды поехал в Аркадию, просто чтобы посмотреть на нее. Так оно и вышло.

Между нашей частью Коннектикута и той частью Нью-Йорка нет крупных автомагистралей. Я не спешил, изучая дорожный атлас, желая найти наилучший маршрут, потому что рассчитывал, что когда-нибудь это будет мой путь на работу. Дороги шли через городки и деревеньки, мимо пасущихся молочных стад и кукурузных полей, вспахиваемых для весеннего урожая, и я думал, как было бы приятно совершать эту поездку регулярно, туда и обратно, пять раз в неделю. Мало машин, прекрасная сельская местность. А на другом конце – работа, которую я мог бы полюбить.

Аркадия оказалась милым старым городком, состоящим из пары десятков каркасных домов по берегам неширокого, но бурного ручья под названием Джендроу, притока Гудзона. Фабрики строят вдоль рек, потому что им нужно много воды, и оживленный Джендроу явно обеспечивал все потребности производства. Чуть выше по течению от корпусов предприятия находилась плотина. Главная дорога, проходящая через город с востока на запад, спускалась по одному склону на подъезде, пересекала плотину, а затем поднималась по противоположному склону и уходила дальше.

Кроме фабрики, в Аркадии почти не было коммерческих организаций. На западном склоне, с видом на корпуса, находился бар-закусочная, где также можно было купить газеты, сигареты и некоторые бакалейные товары. Дальше по склону, на окраине города, виднелась заправочная станция «Гетти». И все.

Я добрался до Аркадии к полудню и решил заглянуть в «Беттис» – так называлась закусочная. Лишь после того, как я занял место за пустующей стойкой и заказал кофе и сэндвич с беконом, салатом и помидором, то понял из разговоров позади, что те человек двадцать за столиками – все с фабрики.

Не совершил ли я глупую ошибку, приехав сюда? Запомнят ли эти люди меня и узнают ли гораздо позже, когда все будет кончено и я займу должность Аптона «Ральфа» Фэллона? Заподозрят ли, что я сделал? Не нарушил ли я план еще до того, как приступил к нему?

(Я думаю, что в те дни бессознательно пытался найти отговорку, чтобы не продолжать, хотя другого плана у меня не было. И до сих пор нет.)

Но я уже очутился здесь и сделал заказ, и вернейший способ привлечь внимание – сбежать до того, как принесут еду. Поэтому я сидел, сгорбившись, уткнувшись взглядом в товары, выставленные на полках, и время от времени слышал разговоры. Порой – о работе, знакомой мне. Разговоры о работе, в которые я мог бы легко и с радостью влиться. До этого момента я не осознавал, как сильно мне не хватало пребывания в том мире. О, как бы я хотел сесть за один из столиков и просто позволить разговорам о работе омывать меня, подобно волнам.

Что ж, я не мог. Я оставался на своем месте, у стойки; и вот пышногрудая официантка принесла мой сэндвич, и вот я принялся угрюмо жевать. А позади меня время от времени люди шутливо окликали кого-то по имени Ральф, и Ральф отвечал в той самой просторечной манере, которая больше присуща сельским жителям, чем в целом региону. Не совсем акцент, а некий гнусавый говорок, который звучит так, будто у его обладателя вставные зубы, даже если и нет.

В какой-то момент я украдкой оглянулся через плечо. Этот Ральф сидел за столиком у окна, и он был долговязым парнем примерно моего возраста, но худощавее. Он был похож на того старого певца и композитора, Хоги Кармайкла. Хотя его голос, с «деревенской» гнусавостью, был не таким мелодичным.

Их обеденный перерыв подошел к концу. Все разом потребовали счета, и официантка на несколько минут зависла за стойкой, выписывая чеки и пробивая суммы в кассовом аппарате. Компании разошлись и направились маленькими группами вниз по склону, а я повернулся, чтобы смотреть на них через окно: они разговаривали, докуривая сигареты (внутри фабрики курение, вероятно, не разрешалось).

Официантка сновала между мной и окнами, убирая со столов, и я сказал:

– Тот парень, что сидел вон там. Это был Ральф Фэллон?

– Ага, конечно, – ответила она.

– Так я и думал, – сказал я. – Я встречал его много лет назад, но просто не был уверен. Неважно. Когда освободитесь, принесите счет.

Возвращаясь домой в тот день через милую сельскую местность, с воспоминанием о тех обеденных разговорах, крутящемся в голове, я понял, что должен исполнить задуманное. Я должен был двигаться вперед. Я не мог существовать без привычной мне жизни.

Именно в тот день я вернулся домой, достал резюме Герберта Эверли, посмотрел его адрес и открыл дорожный атлас.