Убийство Риксов, конечно же, попало в телевизионные новости, будучи куда более драматичным, чем смерть Герберта Эверли. Спустя девять часов после того, как застрелил их, я сижу в гостиной с Марджори, и мы смотрим, как мои преступления описывает важная взволнованная блондинка в элегантном зеленом костюме. Бетси и Билли с нами нет. Они не следят за новостями – не интересуются ничем, что выходит за рамки быта. В этот час перед ужином Бетси, вероятно, разговаривает по телефону, Билли, как обычно, сидит за компьютером, ну а Марджори и я смотрим выпуск про мои убийства, и Марджори говорит:

– О, Бёрк, это ужасно.

– Ужасно, – соглашаюсь я.

Странно, но почему-то я не совсем узнаю свои действия в пересказе той блондинки. Факты в основном верны: я действительно преследовал жену по газону и застрелил ее там, и я действительно перехватил мужа в гараже и застрелил его там, и я действительно скрылся без следа, без свидетелей, без улик.

Но каким-то образом тон совершенно неверный, как и ощущение от всего этого. Слова, которые она использует, – «жестокий», «зверский», «бессердечный» – создают превратное впечатление. Она упускает ошибку – причину произошедшего. Она упускает панику и смятение. Она упускает дрожь, пот, леденящий страх.

Но вот в истории появляется нечто новое. У них есть подозреваемый! Полиция допрашивает его прямо сейчас, в эту самую минуту.

На кадрах его выводят из офисного здания в местном колледже. Он – немолодой уже человек в твидовом пиджаке, сутулый, с залысинами на седеющих висках и в больших бифокальных очках. На нем нет наручников, но его тесно окружают дородные офицеры полиции штата, один из которых кладет руку ему на голову, подталкивая на заднее сиденье белой полицейской машины.

Подозреваемого зовут Льюис Рингер, и он профессор литературы в том самом местном колледже. А еще он – сомнительный возлюбленный восемнадцатилетней Джуни Рикс, младшей дочери убитой пары. Тот человек, за кого приняла меня ее мать, и я пристальнее всматриваюсь в отрывок видео, мелькающий во второй и третий раз, – проход от здания до полицейской машины. Я тоже ношу большие бифокальные очки, и у меня тоже седеющие виски, но, кроме этого, я не вижу никакого сходства. Миссис Рикс была очень глупой женщиной. Я стараюсь не думать о том, что она получила по заслугам, но эта мысль все же витает на границе сознания.

Мы также видим дочь Риксов и понимаем, что она за тип. Совсем не похожа на нашу Бетси. Джуна – или Джуни, как называла ее мать, когда, обознавшись, кричала на меня, – хитрая, угрюмая, скрытная девчонка, по-лисьи хорошенькая, с целым арсеналом косых взглядов и мелькающих улыбочек. Очевидно, она в восторге: вызвала у мужчины такую эмоциональную бурю, что он пошел на убийство ее родителей. Хотя столь же очевидно, что она не может признаться ни в своем восторге, ни в том, что верит, будто это действительно сделал Рингер. Камера покидает ее так быстро, как только возможно в рамках приличия.

А затем мы мельком видим жену Лью Рингера, в слезах и ошеломленную, в дверях скромного дома на скромной городской улице. Она смотрит на представителей СМИ на своем газоне и захлопывает дверь, и на этом сюжет заканчивается. Мы переходим к Северной Ирландии, где убийства происходят гораздо чаще и по куда менее веским причинам.

После новостей и перед ужином, пока Марджори уходит на кухню, я, как обычно, удаляюсь в кабинет. Пришло время решить, какое резюме будет следующим. У меня осталось четыре, а затем мистер Фэллон.

Но почему-то я не могу думать об этом. Я даже не могу открыть ящик картотеки и достать папку с резюме. Меня охватывает уныние.

Я пытаюсь преодолеть апатию. Говорю себе, что пока все сходило с рук, меня никто не подозревает и даже не думает обо мне. Говорю себе, что это хорошее начало, даже если вторая вылазка оказалась непродуманной и эмоционально выматывающей. Но почему бы ей не стать худшей из списка; вдруг все последующие будут легкими, такими же легкими, как случай с Эверли?

Но это не помогает. Я подавлен, и ничто не выведет меня из этого состояния. Я знаю, что не могу остановиться сейчас, иначе все до этого момента окажется напрасным. Я должен продолжать, раз уж зашел так далеко. И я должен сделать все это в ближайшее время и напоминаю себе почему.

Дело в том, что эти огромные волны увольнений проходят через одну отрасль за другой. Полосу выкосили в автомобильной промышленности, и там на какое-то время воцаряется затишье. Кровопролитие в сфере телефонных компаний сменяется миром. Компьютерная индустрия принесет в жертву свои тысячи, а затем успокоится.

Что ж, бумажная промышленность пережила последнее сокращение два года назад, когда под нож попал я. Все собранные мной резюме принадлежат людям, уволенным примерно в то же время, в период от шести-семи месяцев до меня до шести-семи месяцев после меня. Вот эта группа, вот этот кадровый резерв, вот эти люди, о которых мне приходится беспокоиться.

Но сокращения цикличны. Если я не буду действовать решительно, не избавлюсь от конкурентов и от Фэллона и не устроюсь на его место, то могу внезапно обнаружить, что почту опять затопила волна резюме. В дело вступят новые претенденты на мою должность, среди которых тоже окажутся серьезные конкуренты. Свежие конкуренты.

Шесть – это много, но шесть, я думаю, смогу одолеть. Семь, если считать Фэллона. Но дюжина? Две дюжины? Невозможно.

Нет, я обязан продолжить. Сделать еще один шаг, выбрать следующего, выйти на него, достать его, сохранить динамику.

И еще одна мысль. Что, если Фэллон умрет без моей помощи, до того, как я приведу план в исполнение? Если это случится и один из этих четырех, все еще числящихся в списке, получит работу в «Аркадии», что тогда?

И все же я не двигаюсь с места. Удрученный, я просто сижу за столом, даже не глядя на картотечный шкаф. Перед мысленным взором снова и снова предстает та женщина, ковыляющая передо мной по газону, мы оба, бегущие тяжело, как пара коров, и люгер, подпрыгивающий в воздухе у нее за головой, в моей вытянутой руке.

Марджори зовет: «Ужинать!»

Я гашу свет, выхожу из кабинета и закрываю дверь.