Когда я впервые получил в руки кипу резюме – и они продолжали поступать, – то почувствовал, как теперь понимаю, некое триумфальное ощущение власти. Я провел этих людей, своих конкурентов, выведал их секреты. А они даже не догадывались, кто скрывается за номером почтового ящика, не знали, что я есть, что таюсь в темноте, наблюдаю за ними. Я был подобен скряге, сгорбившемуся над золотом – папками с резюме в кабинете; я торжествовал втайне даже от Марджори, никто не ведал о власти, что была в моих руках, никто не знал о трюке, который я провернул.

Но та первоначальная эйфория неизбежно должна была рассеяться, оставив после себя лишь вопросы. Так и случилось. Что я буду делать со всей этой грудой? Чем в конечном счете эти резюме помогут мне? Или они просто лишат меня последней надежды, когда, читая одно за другим, я буду понимать, что их составители подходят для работы чуть лучше, чем я. Только посмотрите на всех этих людей, достойных, состоявшихся, готовых работать. Посмотрите, как их много, и посмотрите, как мало должностей, которые они стремятся получить.

Так тайная радость от собственной изобретательности сменилась столь же тайным разочарованием. Я, возможно, сдался бы тогда, бросил бы все – это было, конечно, до возникновения моего нынешнего плана – и, вероятно, отказался бы от всякой надежды найти работу и удержаться на прежнем уровне жизни. Я, возможно, погрузился бы в отчаяние, будь у меня выбор.

Но его не было. Не было тогда и нет сейчас. Я продолжал двигаться к цели лишь потому, что не оставалось ничего другого. И кто знает, многие ли из тех, чьи резюме лежат передо мной, находятся в том же состоянии? Они продолжают эту безнадежную борьбу, но лишь потому, что нет иного выхода. Мы в этом подобны акулам: если перестанем плыть, то просто утонем.

Самоубийство не вариант, я не рассматривал его ни на секунду, хотя знаю, что некоторые безработные думали о нем, а некоторые и совершили. (Мир, в котором мы живем, начался пятнадцать лет назад, когда уволили всех авиадиспетчеров, и по их рядам прокатилась волна самоубийств, вероятно, потому, что они чувствовали себя более одинокими, чем мы сейчас.) Но я не хочу убивать себя, не хочу останавливаться. Я хочу продолжать, даже когда продолжать невозможно. В этом вся суть.

Так или иначе, я чувствовал себя настолько подавленным, насколько это вообще возможно, мне было очень трудно собрать достаточно энергии, чтобы разослать собственное резюме. Но как раз тогда одна статья в «Палп» привлекла мое внимание и заставила мозг снова работать.

Это была очередная статья о мимолетном успехе в нашей увлекательной индустрии. Когда я работал в «Халсионе», то лишь закатывал глаза, натыкаясь на подобные заметки, но теперь читал их медленно и внимательно, даже подчеркивая отдельные умные фразы; мне нужно было оставаться в курсе дел в отрасли. Никогда не позволяй себе стать человеком вчерашнего дня – это одно из основных правил.

Итак, эта конкретная статья в «Палп» была посвящена новому методу производства на заводе в штате Нью-Йорк, в городе Аркадия. Компания «Аркадия Процессинг» была стопроцентной дочерней компанией одного из крупнейших производителей бумаги в Америке, одной из тех фирм, что зарабатывают миллионы на туалетной бумаге и салфетках. Но сама «Аркадия» была историей успеха, поэтому владельцы оставили ее в покое.

Бо́льшую часть века «Аркадия» специализировалась на производстве сигаретной бумаги из табачных отходов – обрезков и стеблей, оставшихся после изготовления сигарет. В начале двадцатого века были разработаны различные способы обработки этого материала – это сложно, потому что табачные волокна очень короткие, – и полученная бумага изначально применялась для укрепления кончика сигар, чтобы их можно было кусать. Позже один из сортов этой бумаги стали отбеливать и насыщать воздухом, чтобы использовать в качестве обертки для обычных сигарет, и именно этот продукт выпускала «Аркадия».

Несколько лет назад, как выяснилось, руководство «Аркадии» пришло к выводу, что не стоит и дальше полагаться на удачу в табачной промышленности, и они начали искать другую область для диверсификации. Область, которую они нашли, к моему изумлению, оказалась связана с той самой специализированной полимерной бумагой, над которой я работал последние шестнадцать лет!

Автор статьи писал, что, вместо того чтобы конкурировать с фабриками, уже работающими в этой сфере и считающими, что у них есть превосходный продукт и новейшие методы производства (ошибка: это была в точности та система, что мы установили в «Халсионе» еще в девяносто первом), «Аркадия» решила покорять зарубежные рынки. Благодаря НАФТА на связь вышли мексиканские производители, которые оказались в восторге от продукции и могли себе ее позволить. А заполучив клиентов в Мексике, шефы «Аркадии» обратили взор дальше на юг и теперь сотрудничали с компаниями по всей Южной Америке.

Это была настоящая история успеха, одна из немногих в наши дни, и читать о ней было очень горько и сладко одновременно. Но особенно меня заинтересовало краткое интервью с неким Аптоном Фэллоном, менеджером производственной линии. Фэллон, которого все знали по второму имени, Ральф, отвечал на вопросы о технологических процессах и своем прошлом; он работал в «Аркадии» все это время, начав почти тридцать лет назад за станком в цеху табачной бумаги, по-видимому, сразу после школы.

Аптон «Ральф» Фэллон занимал мою должность. Я прочитал статью, перечитал ее, и у меня не осталось сомнений. Он занимал мою должность, и в честном соревновании ее получил бы я, а не он. Конечно, в статье было не так много информации о нем, как было бы в резюме – этому ублюдку не нужно было резюме, он уже занял мое место, – но сказанного и подразумеваемого было достаточно, чтобы составить ясное представление, и я был лучше него. Я это знал. Это было очевидно. И все же он занимал мою должность.

Я не мог не помечтать о ней. Если бы, скажем, Фэллона уволили за пьянство или за адюльтер с работницей цеха? Если бы он заболел какой-нибудь изнурительной болезнью вроде рассеянного склероза и вынужден был оставить работу? Если бы он умер…

А почему бы и нет? Люди умирают постоянно. Автомобильные аварии, сердечные приступы, пожары из-за керосиновых обогревателей, инсульты…

Что, если бы он умер или просто слег? Разве в «Аркадии» не были бы рады увидеть меня, гораздо более квалифицированного для этой самой должности?

Я мог бы убить его, если бы это было необходимо.

Я подумал об этом скорее как о гиперболе. Но потом подумал об этом снова и задался вопросом: а может, я все же не преувеличиваю? Я осознавал, насколько плоха моя ситуация, понимал, насколько маловероятно, что дела улучшатся, знал, что положение станет еще более отчаянным, знал, сколько стоит учеба Бетси в колледже и сколько будет стоить учеба Билли, заканчивающего школу в этом году. Я знал, каковы мои расходы, знал, что доходов не предвидится, и теперь увидел того единственного человека, который стоял между мной и безопасностью. Аптона «Ральфа» Фэллона.

Разве я не мог бы убить его? Я имею в виду, серьезно. В целях самообороны, в самом деле. Ради семьи, нашего быта, ипотеки, будущего, меня самого – всей моей жизни. Это самозащита. Я не знаю этого человека, он для меня ничто. Если честно, в этом интервью он производит впечатление придурка. Если альтернатива – отчаяние, поражение, изматывающая нищета и ужас, сковывающий всех нас, Марджори, Бетси, Билли и меня, почему мне нельзя убить его, этого сукиного сына? Как я могу не убить его, учитывая, что поставлено на карту?

Аркадия. Аркадия, Нью-Йорк. Я нашел ее в дорожном атласе, и она оказалась так близко. Это было похоже на знак. Не дальше пятидесяти миль отсюда, прямо за границей штата. Такое расстояние можно преодолевать по пути на работу, мне даже не пришлось бы переезжать.

Журнал «Палп» и дорожный атлас раскрыты на моем столе. Тишина в доме, дети на учебе, и этот день – один из тех, когда Марджори в офисе доктора Карни. Грезы.

Именно тогда я впервые вспомнил о люгере, лежавшем на дне отцовского сундука. Именно тогда я впервые представил, как направляю пистолет на человека и нажимаю на спусковой крючок.

Смог бы я это сделать? Смог бы я убить человека? Но люди делают такое каждый день, по куда менее веским причинам. Почему я не смог бы, когда ставки так высоки? Моя жизнь. Ставки не могут быть выше.

Грезы. Я бы поехал в Аркадию, штат Нью-Йорк, с люгером на соседнем сиденье. Нашел бы фабрику и Фэллона – у меня нет его фотографии, ее не напечатали в «Палп», но это решаемо, мы же просто грезим, – нашел бы его, проследил за ним, дождался бы возможности и убил его. И подал бы заявку на его должность.

И здесь мои грезы рушились, рассыпались в прах у ног. Удовольствие вновь сменялось отчаянием. Потому что я знал, что произойдет дальше, если реальность последует за моими мечтами, если Аптон «Ральф» Фэллон действительно освободит ту должность – по своей воле или по моей.

Конечно, я лучше него. В любом состязании между нами работа по праву стала бы моей, без всяких сомнений. Но мы не соревнуемся и никогда не будем. Соревнование, как только Фэллон будет устранен, развернется между мной и той стопкой резюме.

Кто-то другой получит мою работу.

Я снова просмотрел стопку, отбирая кандидатов, которых боялся, и в тот первый раз был настолько пессимистичен, что отложил более пятидесяти анкет – эти соискатели превосходили меня и наверняка бы получили работу в «Аркадии». Что, конечно, было ошибкой, преувеличением их достоинств и недооценкой своих – за меня думало всего лишь уныние. Но проблема оставалась неразрешимой. И реальной.

Мне стало так тошно к тому моменту, что я не мог больше оставаться в кабинете. Я вышел из дома и, чтобы убить время, принялся разбирать хлам в гараже – как только мы продали «Сивик», место, которое он занимал, тут же начало заполняться барахлом, – но мыслями продолжал возвращаться к Аптону «Ральфу» Фэллону, сытому и довольному, гордому и уверенному. Занимающему мою должность.

Я не мог заснуть той ночью. Я лежал в постели рядом с Марджори, размышляя, скорбя, испытывая фрустрацию, и лишь когда первые лучи солнца очертили оконные рамы, я наконец погрузился в сон, полный тревожных сновидений, ужасов в духе Босха. Я рад, что не помню своих кошмаров; их отголосков и так достаточно.

Но в конце концов я погрузился в сон, и когда три часа спустя пробудился с холодным рассудком, то знал, что делать.