Они прибыли во дворец Эдин на рассвете. Ана ехала рядом с Леоном, прислонившись к нему. Большую часть пути она ехала с закрытыми глазами, позволяя ему думать, что она спит. Не потому, что считала, что он не поверит в рассказ о случившемся в пещере, а потому, что не могла найти подходящих слов, чтобы объяснить это. Лишь когда дворец появился в поле зрения, Леон осторожно разбудил ее.

Утро было свежим и ясным, на холмистых пастбищах сверкал иней. Первые лучи солнца позолотили огромную южную стену дворца, который возвышался на холме. Ее сердце наполнилось необъяснимой тоской, как тогда, когда она видела руины при лунном свете, как тогда, когда она прибыла с раненым конем Брандта. Леон, казалось, уловил ее настроение и нежно сжал ее талию. Ком подкатил к горлу, а глаза наполнились слезами от непостижимого чувства возвращения домой.

Окин поскакал вперед, чтобы уведомить стражу на воротах об их приближении, и к тому времени, как они добрались через город до моста через сухой ров, решетка уже была поднята, а стража, отступив, кивала возвращающимся товарищам.

На Ану и Леона бросали любопытные взгляды, и она гадала, не было ли среди этих людей тех, кто стоял на мосту, когда Брандт забрал ее. Однако у нее не было ни возможности вглядываться в их лица, ни желания. Ее занимали другие заботы.

Она окинула взглядом все: и стражей, и ворота, и широкую дорогу перед дворцом, и величественную арку под колокольней, и Священную Рощу, которая виднелась за ними. Слезы потекли по ее щекам, хотя она и понимала, что это глупо. Как может место, которое она видела всего дважды в жизни, казаться ей домом?

Очевидно, что на ее восприятие оказали влияние усталость и ранение, недоедание, боль, недосып и чувство облегчение. Облегчение от того, что она наконец достигла своей цели. А еще предвкушение воссоединения с друзьями. Перспектива оказаться в безопасности после стольких дней ужаса.

Они проехали под величественной аркой, и она не могла не восхищаться представшим перед ней великолепием. Каменная кладка, искусная резьба на массивных двойных дверях, встроенных в стены по обеим сторонам, и украшенные кованые подсвечники с горящими факелами, освещающими путь – все это было построено султаном для Святой Ансель, госпожи Холлинсен, женщины в домотканой одежде, которая раздавала хлеб паломникам на мосту. От этого зрелища у нее закружилась голова.

Леон остановил лошадь и спешился, затем помог ей. Ана оперлась на его руку, ее ноги подкашивались от долгого бездействия.

– Ты можешь стоять? – спросил он, и на его лице застыла тревога.

– А ты? Ты выглядишь таким же изможденным, как и я, – ответила она, и уголок его рта дрогнул в усталой улыбке.

Мика подошел к ним.

– Эдвин позаботится о твоем коне, – сказал красивый солдат. – Лучше отведи Ану в лазарет. Табор уведомит капитана о нашем возвращении. Я сообщу Совету.

Леон нахмурился.

– Это я должен предстать перед капитаном и Советом. Вы не должны брать вину на себя.

– Я же говорил тебе, – заверил его Мика. – Мы нашли тебя только после того, как ты спас Ану.

Он крепко сжал руку Леона и направился к двойным дверям слева, скрывшись внутри. Эдвин, Окин и Табор взяли лошадей под уздцы и повели их через другую пару двойных дверей, откуда доносились звуки и запахи дворцовых конюшен.

Окин оглянулся через плечо и устало ухмыльнулся Ане.

– Добро пожаловать в Эдин, леди.

Она благодарно улыбнулась юноше, потрясенная тем, скольким они рискнули, чтобы прийти ей на помощь и привести во дворец.

– Спасибо, – тихо сказала она, остро осознавая, что этого недостаточно.

Леон нежно сжал ее руку и повел внутрь замкового двора, открывая перед ней просторы внутренних территорий дворца. Ана затаила дыхание, ступив на широкую, усыпанную галькой дорожку, которая вела к Священной Роще. Дорожка была достаточно широкой, чтобы по ней могли проехать три повозки в ряд. Она могла рассмотреть ее от начала до конца, слева и справа, но Священная Роща скрывала противоположную сторону дворца. Деревья в Роще были высокими и древними: березы, изящные липы, узловатые дубы и множество других деревьев, названий которых она не знала. Приглушенный гул бегущей воды напомнил ей, что рукав реки Намен протекает через пещеры под дворцом.

Солнце освещало только верхушки высоких деревьев, которые возвышались над стенами дворца. На уровне земли тропинки между деревьями тонули в тенях, которые, казалось, манили ее. Словно под действием магнитной силы, она почувствовала, как ее тянет вперед, но невысокий каменный парапет окружал рощу, не позволяя ей шагнуть вглубь леса.

С удивлением она приложила ладони к барьеру. Леон ждал, внимательно наблюдая за ней.

– Необычное чувство, да?

Она посмотрела на него.

– Ты тоже это чувствуешь?

– Я слышал, что это привлекает некоторых, – произнес он.

– Да, – прошептала она, смахнув глупую слезинку с уголка глаза. – Что это?

– Совет называет это по-разному – обитель мира, дыхание небес, источник жизни и сердце огня.

– Огня? – Ана с недоумением уставилась на деревья.

– Это зависит от гильдии, – попытался объяснить он. – Но некоторые встречают в роще живой огонь.

Ана покачала головой.

– Я не понимаю.

Леон пожал плечами.

– Другие, более сведущие, могут объяснить это лучше меня.

– А что чувствуешь ты?

Он поднял брови и, вздохнув с покорностью, произнес:

– Для меня это тихое и приятное место. Однако я не ощущаю здесь какого-либо особенного присутствия или силы. Я не состою в гильдии, я дворцовый стражник.

Она удивленно моргнула, вглядываясь в его лицо. Леон не выказал ни малейшего признака горечи или разочарования. В ее голове роились вопросы, но тут ее внимание привлекли шумы с балконов наверху. Она посмотрела на внутренние стены дворца. Дворец состоял из трех этажей. Здесь были секции с зарешеченными арками, которые выходили на кроны рощи, и открытые балконы, освещенные факелами. Широкие каменные лестницы вели на каждый уровень, а величественные арки пропускали солнечный свет, намекая на большие открытые пространства для собраний.

Благоговение лишило Ану дара речи, и Леон позволил ей наслаждаться этим зрелищем без помех. Вокруг суетились люди: открывались ставни, женщины в светлых головных платках и тяжелых передниках несли корзины с бельем, ведра с водой и охапки хвороста. Мужчины в бриджах и туниках тушили факелы, подметали балконы, перевозили ящики, ломящиеся от овощей и буханок хлеба. Дети бегали вверх и вниз по лестничным пролетам, крича, ссорясь и смеясь. Ей снова пришлось вытереть глаза.

Леон коснулся ее лица, провел большим пальцем по подбородку.

– Это просто… – ее голос сорвался, и она сглотнула комок в горле. – Потрясающе.

– Ана! – раздался голос позади нее.

Она обернулась и увидела, как Гвен, стесненная длинной шерстяной юбкой, бежит к ней так быстро, как только может, размахивая рукой и плача. Рядом с ней были Стефан и Олли, а позади – Кейра и братья Метцгер. Они кричали и махали, а их лица расплывались в широких улыбках.

Ана смеялась и плакала одновременно. Она бросилась к ним навстречу и с разбегу почти упала в объятия Гвен. Они крепко обнялись и заплакали.

– О боже, Ана, – задыхаясь, произнесла Гвен. – Ты жива! Ты здесь!

– Я здесь, – хриплым голосом ответила Ана и шмыгнула носом.

Открыв глаза, она увидела, что остальные тоже плачут, но при этом улыбаются. Стефан же выглядел обеспокоенным, и Ана осознала, что, должно быть, выглядит ужасно. Гвен, казалось, не собиралась ее отпускать, поэтому она протянула руку к Стефану и притянула его в общие объятия. Остальные тоже присоединились, и они снова смеялись и плакали.

– Я так рад, что ты в безопасности, – тихо произнес Стефан, и Ана улыбнулась ему сквозь слезы.

Она удивилась его словам, зная, что он говорит искренне, и не испытала при этом ни капли горечи или обиды. Она обхватила его голову, крепко прижала к себе и поцеловала в щеку, заставив его рассмеяться.

– Так, народ, я задыхаюсь! – пробормотала Гвен в давке.

Среди них раздался сдержанный смех, они разомкнули объятия и отступили, с раскрасневшимися лицами и в помятых одеждах. Ана покачала головой, рассматривая их с ног до головы.

– Вау, ребята! Вы реально выглядите как свои.

Олли слегка потянул за свою тунику, как будто за лацканы смокинга. Кейра, распахнув складки своей юбки, сделала небольшой реверанс.

– Она такая уютная, еще и с карманами! – сказала она, и Ана не смогла сдержать смех.

– Откуда вы узнали, что мы приехали?

– У нас есть шпионы, – ухмыльнулся Конрад.

– Шпионы?

– Мы подкупили пару пажей медовыми лепешками, чтобы они были нашими глазами и ушами, – объяснил Николас, играя бровями. Видя ее недоумение, он объяснил. – Дети из Школы сирот работают посыльными для Совета посменно.

– Мы воспользовались их услугами, – добавил Олли, подмигнув ей.

– Здесь есть школа для сирот?

Остальные кивнули, но Гвен перестала улыбаться, разглядывая царапины на шее Аны, синяк на челюсти, ссадину на щеке и рассеченную губу.

– Что случилось?

– Викинги, – сказала Ана, вжимая голову в плечи, и внезапная усталость накатила на нее при мысли о том, надо пересказывать подробности своего путешествия. Леон встал рядом с ней.

– Ане многое предстоит рассказать, – вмешался Леон, кивнув в сторону Гвен.

Ана догадалась, что он, вероятно, узнал ее по фотографиям. Гвен, Кейра и Олли окинули взглядом высокого и статного красавца дворцового стража, после чего с нескрываемым интересом посмотрели на нее. Ана прикусила губу, Стефан прищурился. Она сглотнула и взглянула на Леона, который холодно разглядывал Стефана. Определенно Стефана он тоже вспомнил по фотографиям с ее телефона.

– Но, как вы видите, – сказал Леон, – Ана ранена, и ей нужно в лазарет.

– Я пойду с вами, – сказала Гвен, беря Ану под руку. – Ребята, встретимся за завтраком.

Остальные отошли в сторону, позволяя Леону вести девушек по дорожке. Ана оглянулась и заметила, что Стефан скрестил руки на груди, но Кейра, разглядывая спину Леона, произнесла одними губами: «Он сексуальный». Олли кивнул и показал два больших пальца вверх. Ана закатила глаза, но ее щеки все равно стали пунцовыми. Было дико странно видеть Леона и своих друзей в одном времени и пространстве. Что она им расскажет? Гвен – все, но остальных она знала не так хорошо. А что касается Стефана… нет, ему она ни за что ничего не расскажет.

Ана так и не присоединилась к остальным за завтраком и проспала почти весь день. Она помылась, ей перевязали раны, дали чистую одежду и что-то поесть. Леон забрал ее из лазарета и провел по лестнице в огороженный кухонный сад за дворцом. Там были грядки с озимыми овощами, свинарник, загон для нескольких десятков блеющих коз и курятник. У дальней стены стояли пять конусообразных ульев, среди которых работала женщина. Рядом с ней маленький мальчик держал ведро.

Сердце Аны бешено заколотилось. Ей предстояло встретиться с госпожой Холлинсен, а она все еще не решила, что чувствует по отношению к этой женщине и что хочет сказать.

Она кипела от гнева, но вопросы не давали ей покоя. Она отчаянно хотела спросить ее о странных явлениях, с которыми столкнулась, и о своей жуткой встрече с Кьялкой. Ей нужны были ответы и, больше всего, уверенность, что шанс вернуться домой не утерян навсегда. Для нее, Гвен и их друзей.

Леон провел ее по доскам, которые были уложены в виде дорожек через сад. На перекрестке он остановился и махнул ей, чтобы она продолжала путь. Ана распахнула глаза, встревоженная перспективной остаться наедине с Святой Ансель. Он убрал прядь волос за ее ухо, ободряюще улыбнулся и ушел.

Она вытерла вспотевшие ладони о бледно-зеленое платье. Это платье не было таким нарядным, как то, что дал ей Брандт, но теплая шерсть и прочный льняной подъюбник согревали. Накинутый на плечи и завязанный крест-накрест на груди угольно-серый платок сидел плотно, его концы были продеты под пояс. Ей нужно было действовать осторожно и не терять самообладания.

Пока она подходила ближе, госпожа Холлинсен, наклонившись, заглядывала в отверстие центрального улья, пытаясь уговорить его обитателей поделиться медом. Маленький мальчик наблюдал за ее приближением, но не предупредил свою госпожу. Ана замерла, боясь напугать женщину. На ней не было никакой защиты, и Ана подумала, что если Ансель ужалят в ее присутствии, то это будет не самое удачное начало разговора.

– Ах да, Ваше Величество, вы были очень заняты, – мягко говорила госпожа Холлинсен, осыпая пчел комплиментами и делясь с ними последними дворцовыми новостями.

Ее большая деревянная лопатка с легкостью погружалась в улей, извлекая оттуда куски сот, густо пропитанных медом. Каждый раз, зачерпнув очередную порцию, она благодарила пчел, давая им время покинуть соты, прежде чем опустить их в ведро, которое держал мальчик.

Наконец, Ана прокашлялась, и госпожа Холлинсен обернулась через плечо.

– О, как вы тихо ходите. Вы, должно быть, слышали всю мою болтовню, – она положила лопатку в ведро и, расправив плечи, повернулась к Ане. – Полагаю, вы, возможно, хотели бы дать мне в нос.

Ана открыла рот, но не смогла произнести ни слова, ошеломленная готовностью женщины признать свою вину. Маленький мальчик не выказал никакой реакции на это заявление. Возможно, он привык, что люди хотят ударить его госпожу.

– Я бы попросила сначала отойти от ульев, – сказала госпожа Холлинсен. – Проявление гнева и акты насилия могут испортить мед.

Ана удивленно моргнула.

– Я не планировала никаких актов насилия.

Госпожа Холлинсен с болезненной гримасой прикусила нижнюю губу.

– Но, возможно, вы хотели бы немного покричать.

Ана сердито посмотрела на женщину, ее плечи поднялись.

– Немного. Да.

Они вернулись в центр сада, и гул ульев стал едва различим. Госпожа Холлинсен похлопала мальчика по спине, и он неторопливо зашагал прочь с ведром. Она подождала, пока он не достигнет кухонной двери, прежде чем вновь повернуться к Ане. Ее зелено-карие глаза скользнули по избитому лицу Аны, отметив повязку на шее. Она нахмурилась.

– Четки помогли?

Ана снова запнулась, удивленная этим прямым признанием.

– Я полагаю, что они, возможно, спасли жизнь ребенку, убили северянина и… отогнали злого духа.

С каждым признанием брови госпожи Холлинсен поднимались все выше, а рот приоткрывался от удивления. Она резко выдохнула. Ана вытащила из складок своего платка нитку с бусинами и протянула их женщине, но та покачала головой, сомкнув пальцы Аны над ними.

– Оставьте их себе.

– Зачем? Вы хотите, чтобы меня еще кто-нибудь похитил? – Ана убрала четки обратно под платок, горло сжал болезненный спазм. – Может, есть другие дети, которых вы хотели бы, чтобы я спасла, или плохие парни, которых вы хотели бы, чтобы я убила, или демоны, которых вы хотели бы изгнать?

Госпожа Холлинсен сглотнула.

– У меня не было… желания подвергать вас такой опасности.

– Но вы позволили Брандту забрать меня! Вы могли бы провести меня во дворец, сказать капитану, кто я такая. Вы могли бы…

– Да, я могла бы, – женщина печально кивнула. – Но мне было велено действовать.

Ана покачала головой.

– Что это значит?

– Это значит… в тот момент ко мне пришло вдохновение, озарение… я поняла, что надо позволить событиям развиваться.

Ана вздернула подбородок.

– Позволить событиям развиваться?

– Ради высшей цели.

– Высшей цели…

– Это трудно объяснить.

Уши Аны покраснели, и она потерла лоб. Ей захотелось испортить мед. Даже мысль о том, чтобы ударить женщину, показалась разумной. Но все же… она понимала, что грядут серьезные испытания, и она нуждалась в помощи этой женщины. Ради себя и своих друзей она заговорила спокойным голосом:

– Гвен говорит, что Совет изучает нашу ситуацию и ищет способ отправить нас домой.

Госпожа Холлинсен кивнула, с явным облегчением и радостью приняв предложение сменить тему.

– Да, было много разговоров и молитв об этом.

Ана сжала губы в тонкую линию.

– И?

– И… еще многое предстоит обдумать. Ваше лето и наше зимнее солнцестояние. Появление огненной кометы. Расположение священных пещер.

– И кровь, – добавила Ана, уставившись в пустоту с мучительным осознанием. – Оба раза я порезала руку, затем земля начинала трястись, и когда я добиралась до входа в пещеру, то появлялось ощущение сжатия… – Она надавила на свои виски.

– Оба раза? Вы были… на границе… снова?

Ана содрогнулась и обняла себя за плечи.

– Я видела свое время, всего лишь на мгновение. Солнечный свет, лето… Но Кьялка удержала меня здесь.

Губы госпожи Холлинсен приоткрылись, и она пристально посмотрела на Ану. Но то, что Ана увидела в глазах женщины, придало ей смелости. Она рассказала ей об Олеге и человеке с черными зубами, о ветре и Кьялке.

– Я снова видела те события в пещере.

– Пророчество тоже?

– Были части, которые я не запомнила в первый раз или намеренно вытеснила из памяти… Там были мертвые младенцы.

Женщина печально кивнула.

– На этот раз я поняла, что она сказала, – к груди, к тому месту, где в ее груди зажглась искра святой. – Олег пытается снять проклятие.

– Мор на их чрево, мор в их колыбели, мор на их посевы и мор в сражениях.

Ана медленно кивнула, странно воодушевленная и одновременно напуганная их общим пониманием.

– Было что-то еще про Одина. Я не совсем поняла эту часть.

Госпожа Холлинсен, пряча руки в фартук, начала свой рассказ:

– Народ Олега поклонялся Одину задолго до того, как появилась Кьялка. Северяне чтут множество богов, но Кьялка потребовала исключительной преданности в обмен на победы, процветание и величие. Насколько я понимаю, она сдержала свое обещание. Слава Олега вознеслась до небес, его народ процветал, а враги были повержены. Но… недавно все изменилось.

– Она сказала, что они были ей неверны.

Госпожа Холлинсен покачала головой:

– Некоторые убеждения глубоко укоренились в сознании его народа. Искоренить их нелегко.

Некоторое время они молчали, пока Ана с трудом не сформулировала свой вопрос:

– Почему… мы?

Женщина удивленно вскинула брови и пожала плечами.

– Я не знаю.

Ана часто заморгала.

– Она хочет, чтобы семеро из нас стали жертвами, верно? Чтобы снять проклятие, которое Олег навлек на себя? Семерых, потому что это то же число, что и количество мертвых младенцев?

– Хотела бы я знать ответы. Семь – могущественное число. В библейском смысле оно означает завершенность. Совершенство.

– Совершенство? То есть мы – идеальная жертва? Почему он не может принести в жертву своих собственных людей?

Женщина развела ладонями, снова показывая, что не знает.

Раздражение заставило Ану говорить резко.

– А если бы мы не пошли в пещеры? Если бы кто-то другой обнаружил их? А если…

– Ана, – госпожа Холлинсен коснулась ее запястья. – Простите меня. У меня нет ответов на эти вопросы.

Она открыла рот, чтобы возразить, что этого недостаточно, но женщина перебила ее:

– Пожалуйста, расскажите мне, как вам удалось сбежать.

Она стиснула зубы, сделала глубокий вдох через нос и, разведя пальцы, коснулась своей груди.

– Ваша… искра.

Медленно, запинаясь, она начала описывать то, что пережила: жар, поднимающийся изнутри, инстинктивное сопротивление Кьялке, благословенное серебро, ожоги и голубую искру света.

Когда она закончила свой рассказ, то почувствовала облегчение, которое сняло напряжение с ее мышц – исповедальное очищение. Она поняла, что может продолжать и рассказала о том, как едва не утонула Модвин, о юродивом и о ветре.

Ана не стала углубляться в подробности, связанные с оживлением Модвин и исцелением Леона. Хотя она и была готова признать существование сверхъестественных сил, ей было очень неловко ставить себя в центр повествования. Разве не она проклинала северян? Она не считала себя ни святой, ни ведьмой и не хотела, чтобы люди думали о ней так.

Глаза женщины засияли.

– Этот ветер имеет особое значение для моей гильдии.

– Он как-то связан с голубой искрой? – спросила Ана, снова прижимая руку к груди, почти ожидая, что ощутит жар внутри. – С благодатью Святой Ансель.

Госпожа Холлинсен поджала губы.

– Вы можете называть меня Ансель. Или госпожа Холлинсен, если вам так больше нравится. Но я не претендую на какой-либо титул и не стремлюсь к нему.

У Аны по телу побежали мурашки.

– Я думаю, что уже слишком поздно для этого.

Женщина с пренебрежением фыркнула и склонила голову набок.

– Хотите посетить Священную Рощу?

У Аны внезапно перехватило дыхание, и в душе зашевелилась знакомая тоска. Не в силах говорить, она с трудом сглотнула и кивнула.

Госпожа Холлинсен с пониманием улыбнулась и жестом пригласила Ану следовать за ней. Солнце уже скрылось за холмом, сумерки плавно опускались на дворец, отбрасывая тени на грядки кухонного сада. Кометы Эльди нигде не было видно, и Ана, почувствовав дрожь, последовала за госпожой Холлинсен, когда они возвращались во дворец через широкий коридор и вышли во внутренний двор, где деревья Священной Рощи тихо шумели на ветру.

Женщина провела ее через каменную ограду на тропинку, поросшую травой. Легкое покалывание пробежало по коже Аны, и она затаила дыхание, когда они вступили под сень деревьев. Окружающие звуки изменились, шумная жизнь дворца осталась позади. Глаза Аны привыкли к тени, и она почувствовала себя маленькой под высокими стволами и раскидистыми ветвями. Среди лиственных деревьев росли вечнозеленые растения, и их зелень была густой и красивой.

Она удивилась тому, как быстро исчезла окружающая архитектура, а вместо нее перед ней раскинулся прохладный лес, который простирался так далеко, насколько хватало глаз. Ком в горле стал больше, и она не могла сдержать слезы, которые наворачивались на глаза. Это чувство было трудно описать. Снова то ощущение, что она вернулась домой. Сильнее, чем то, что она испытывала в Брайтуотере, или в светлой квартире своей матери в Гамбурге, или в любой из квартир, где она жила до этого, – в Ирландии, Шотландии или их квартире в Вашингтоне.

В какой-то степени это напомнило ей о доме детства в Новой Зеландии. Когда ей было восемь лет, она любила лазать по зарослям, которые покрывали холм за их домом. Конечно, деревья были не такими же, но чувствовалось что-то знакомое и родное.

Она шла за госпожой Холлинсен по тропинке, которая вела к небольшой полянке. Там, среди мшистых валунов, было естественное сиденье. Женщина жестом предложила Ане сесть и молча наблюдала за тем, как слезы текут по ее щекам. Ана пыталась их вытереть, но они снова и снова наворачивались на глаза.

– Извините, – сказала Ана, – я, наверное, просто устала.

– Возможно, – произнесла женщина, и ее собственные глаза заблестели от влаги. – Или же вы ощущаете присутствие небес.

Ана поджала губы, не в состоянии дать ответ. Она не могла признаться святой, что не уверена, верит ли в Бога. У нее была какая-то вера, но она не могла точно сказать, во что именно. Это было что-то огромное, доброе и значимое, но Ана не могла подобрать для этого нужные слова.

– Неважно, – отмахнулась женщина, и уголки ее глаз чуть приподнялись в мягкой улыбке. Некоторое время они сидели в тишине.

У Аны защекотало в области затылка от ощущения, что они не одни. Удивительно, но это ее не тревожило. Напротив, ей хотелось лечь на лесную поляну и смотреть сквозь кроны деревьев, позволяя мягкому шелесту листьев ласкать ее слух. Покой здесь был осязаем, ощущался как тяжесть – не та гнетущая тяжесть, которую она чувствовала в зловещем присутствии Кьялки, а утешающая, словно утяжеленное одеяло, толстое мягкое и такое гостеприимное.

– Ана, – наконец произнесла госпожа Холлинсен, прерывая молчание, – ты доверила мне свои тайны, и я благодарна тебе за это. Я обещаю сохранить твой рассказ в секрете. Но день уже близится к закату, и я уверена, что ты захочешь провести этот вечер в кругу своих друзей за ужином.

Не сразу, но Ана поняла, что от нее пытаются отмахнуться. Неужели женщина привела ее в Священную Рощу только для того, чтобы заткнуть ей рот?

– Да, – осторожно начала она. – Но…

– Я понимаю, что у тебя, вероятно, много вопросов, и обещаю, что в ближайшие дни у нас будет возможность обсудить все более подробно. Однако мне нужно время, чтобы обдумать то, о чем ты рассказала.

– Просто…

– Я хочу попросить тебя об одолжении.

– Меня?

Госпожа Холлинсен, сделав паузу, обратила свой взор к деревьям.

– Каждый из нас, кто живет здесь, вносит свой вклад в жизнь дворца, – произнесла она, – Мы служим, как можем, исходя из потребностей нашей общины и в соответствии с нашими способностями и дарами.

Ана с трудом сосредоточилась, ее взгляд блуждал по ветвям, поднимаясь к верхушкам деревьев и темнеющему небу.

– Мы не останемся, – произнесла она, словно в оцепенении. – Я имею в виду, что мы очень благодарны за это безопасное место, где можно немного переждать, но как только появится возможность, мы вернемся домой.

– Разумеется, – кивнула госпожа Холлинсен. – Но… до этого времени?..

– Вы хотите, чтобы я помогла чем-то?

– После того, как вы немного отдохнете и придете в себя. Ваши друзья уже вносят свой вклад.

– Хорошо, – произнесла Ана, вглядываясь в сгущающиеся сумерки в сторону дворцовых балконов, где ее друзья ждали, что она присоединится к ним.

Однако она не заметила ни одного отблеска мерцающих факелов, которые были зажжены в подсвечниках с наступлением вечера. Это место казалось ей чем-то нереальным, словно из сновидения.

Разве она не мечтала когда-нибудь пройтись по залам дворца Эдин в пышном платье, почувствовать себя частью этого места? И вот она здесь, провалившись сквозь время, стала свидетельницей настоящих чудес. Но она не столкнулась с этим чудом в одиночестве. У нее были друзья – ее лучшая подруга, Стефан и остальные. И конечно, Леон. При мысли о его объятиях и пьянящем прикосновении его губ ее сердце забилось быстрее.

Она сглотнула и встретилась взглядом с госпожой Холлинсен. Ана была не одна. Как бы Ансель ни называла себя, у нее была настоящая святая в союзницах. И что бы это ни значило, эта женщина поделилась с ней своей благодатью, и благодаря этому Ана преодолела не одно испытание.

Ана глубоко вдохнула чистый и свежий воздух Священной Рощи. Необъяснимое спокойствие словно проникало в ее тело, наполняло ее и удерживало, успокаивая после тревог минувших дней. Дом. Она была дома.

Ана выдохнула и кивнула:

– До этого времени – да.