Ана сидела в углу маленькой уютной спальни. Не в темнице и не в клетке. Ни цепей, ни кандалов, ни орудий пыток. Ее мозг не понимал, что делать с этим фактом, как и с миской похлебки, которую с деловитым стуком поставила на табурет невозмутимая экономка с необычным именем фрау Пиммс. От похлебки исходил пар, в ней плавали куски оленины, морковь, горох и картофель, посыпанные петрушкой. Рядом стояла тарелка с хрустящим хлебом и кусочками масла, но ножа для намазывания не было. Очевидно, что ей бы его и не дали.

Перед лицом Аны мелькнула тощая фигура экономки, когда она наклонилась, чтобы подбросить дров в огонь. Один из стражников Брандта стоял в дверном проеме, предположительно, чтобы убедиться, что она не попытается напасть на фрау Пиммс или сбежать вниз по коридору. Мужчина выглядел одновременно скучающим и настороженным. Он слышал, как Брандт назвал ее ведьмой.

– Сойдет, – пробормотала фрау Пиммс, выпрямляясь и выгибая свою ноющую спину. Она вытерла узловатые руки о запачканный фартук, но платье под ним было чистым и опрятным. На ней был белый чепчик, завязанный под подбородком, а ее седеющая коса лежала на плече. Она бросила проницательный взгляд на голову Аны. – Что это вы учудили, барышня?

Снова кому-то не дают покоя ее волосы.

Ана рассматривала морщинистое лицо женщины. Ее щеки, нос и лоб всегда были слегка румяными, вероятно, из-за того, что она всю жизнь вела домашнее хозяйство и проводила много времени возле огня.

– Фрау Пиммс, если я не ошибаюсь? – спросила Ана с таким достоинством, на которое только была способна. Глаза женщины расширились от удивления. – Вас не беспокоит, что ваш хозяин похитил меня? Против моей воли. Меня, восемнадцатилетнюю девушку, вдали от дома, потерявшуюся и одинокую на чужой земле.

– Похитил? – женщина фыркнула. – Чепуха.

Ана бросила взгляд на стражника, стоявшего в дверях.

– Это у вас обычное дело – похищать девушек? Это то, чем занимается ваш хозяин?

– Хватит этой грязной болтовни, – фрау Пиммс скрестила руки на груди. – Если ты под арестом, на то, несомненно, есть веская причина. Только блудницам, сплетницам и женщинам с дурной репутацией отстригают волосы – так кто же ты?

– Женщина с дурной репутацией? – повторила Ана. – Я выпускница средней школы Гамбурга, оказавшаяся на худших каникулах в истории человечества. Я хочу домой.

Фрау Пиммс сжала губы в тонкую линию.

Ана посмотрела на стражника.

– Вы могли бы помочь мне. Отвезите меня обратно во дворец Эдина. Они могут заплатить вам за мою свободу.

Стражник презрительно фыркнул, чуя в ее словах плохо прикрытую ложь. Стражники дворца отдали ее без боя. Мужчина отвернулся и кивнул фрау Пиммс, давая понять, что она может идти.

– Поешь, девочка, и поспи. Считай, что тебе повезло, что хозяин не бросил тебя к свиньям, – она задержалась на пороге. – И если я вернусь и увижу, что ты испортила хоть одну вещь в этой комнате, я сама тебя выпорю. У нас и так осталось совсем мало мебели.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, и, наконец, раздался тяжелый металлический лязг ключа. Ана достала лезвие из ботинка и сжала его для успокоения. Светловолосый стражник сказал, что они придут за ней. Но когда?

Ана взглянула на закрытую дверь, ожидая, что вот-вот расплачется, но слезы не появились. Она заметила, что дрожь тоже утихла, возможно, из-за того, что истощение лишило ее сил. Горячая еда, теплая комната, кровать, письменный стол и ночной горшок – ничего из этого она не ожидала, когда ее в ночи привезли в поместье Брандта.

Брандт не разговаривал с ней, не прикасался к ней и не проявлял никакого интереса к ее персоне, только удерживал ее в седле. Когда первоначальный ужас немного отступил и усталость взяла верх, равномерное покачивание в седле укачало ее, и она заснула.

И все же ей было неприятно представлять, как она сидит, прижавшись к этому отвратительному мужчине, положив голову ему на плечо, а его рука обнимает ее за талию – точно так же, как это было с Леоном. В сотый раз она задавалась вопросом, жив ли Леон, ранен ли он, добрался ли он до дворца, помогли ли ему там, думает ли он о ней.

Конечно, он думает о ней. Если жив. Последние четыре дня он потратил на то, чтобы сохранить ей жизнь. Леон выполнял свой долг, но в то же время проявил к ней доброту и нежность в их последние минуты вместе.

Если он жив, сожалел ли он о той нежности? О том поцелуе? Из-за этого он потерял бдительность и не заметил приближение людей Олега. В результате ему пришлось сражаться с ними. Трое против одного. Она задавалась вопросом, в порядке ли его рана и не получил ли он новые травмы.

У Аны заурчало в животе, и, поскольку больше не было никого, кому можно было бы досаждать, она схватила деревянную ложку и принялась жадно уплетать похлебку. Насыщенная, ароматная, восхитительная. Ана подумала, что даже если туда подсыпали яд, сейчас это ее не волновало. Хлеб был божественным! Хлеб был просто божественным! А масло! Она намазала его на ломоть своим маленьким лезвием. Ана ела до тех пор, пока ее сжавший от голода желудок не наполнился и не начал болеть.

Наконец, она забралась на кровать – она была мягкой и удобной. Ана не могла заставить себя забраться под одеяло, но стянула его с изножья кровати и укрылась им по подбородок. Она не сняла обувь. На всякий случай. Но какой именно? Она не знала – просто на всякий случай. Нащупав в кармане связку бусин, она начала разглядывать этот странный подарок. Он выглядел так, будто его отрезали или оторвали от ожерелья.

Святая Ансель дала ей эти бусины, чтобы она хранила их до новой встречи. Ана подумывала швырнуть их в огонь. Та женщина оставила ее на мосту, словно знала, что это случится. Ты должна ждать здесь. И вся та дикая болтовня о ее сне и молитве Святому Иерониму. Она видела Кьялку, слышала пророчество, знала, что Ана одна из семерых, но позволила Брандту и его людям забрать ее.

Что она должна была думать? На мгновение она закрыла глаза на мгновение, чтобы дать им отдохнуть, и, несмотря на то, что ей удалось немного поспать в пути, снова заснула.

Когда она открыла глаза, комната была залита ярким солнечным светом, льющимся через не зашторенные окна. В камине кто-то заново развел огонь, а рядом стояли ведра с горячей водой. Вчерашний ужин был убран, а на табурете ее ждала новая тарелка с небольшой булочкой, маслом, сыром, ветчиной и нарезанной грушей. Рядом стояла чашка с чем-то.

Она нахмурилась, осознав, что пока она сладко спала, фрау Пиммс суетилась по комнате. Возможно, в похлебку подмешали снотворное. Но голова не болела, и не было эффекта от успокоительных препаратов, который иногда вызывает сонливость. Ей ненавистна была мысль, что они воспримут ее сон как покорность. Может, стоит разгромить это место – швырнуть табурет в окно, просто чтобы они знали, как она относится к своему положению пленницы.

Опасаясь, что кто-то может войти, она воспользовалась ночным горшком, затем разделась догола, спрятала лезвие в ботинок и начала мыться. Она предположила, что сложенные вещи – это полотенца: небольшие квадраты для умывания и твердый брусок ароматного мыла. Она оставила одно ведро для мытья лица и волос. На стуле лежала одежда, а рядом – чулки и изящные вышитые туфли. Она с подозрением рассматривала все это, но не смогла сдержать тихого стона удовольствия, когда горячая вода коснулась ее кожи.

Хотя самые серьезные ссадины от падения с обрыва быстро заживали, ее тело все еще напоминало один большой синяк. Тем не менее она продолжала мыться, пока вода не стала мутной. Затем, обернувшись в полотенце, она занялась своими волосами. Намылив их до образования густой пены, она осторожно отжала ее полотенцами, прежде чем погрузить голову в ведро с водой для ополаскивания.

И конечно же, в этот момент раздался громкий стук, предшествовавший открытию двери. Она подпрыгнула, словно гимнастка на Олимпиаде, описав волосами дугу в воздухе, и вода обрызгала ее похитителя.

Брандт нахмурился и вытер лицо рукавом своей рубахи. Ана возблагодарила все небесные силы за то, что была, по крайней мере, завернута в полотенце до щиколоток. Не было и намека на тот откровенный взгляд, которым он одарил ее у ручья. Она не знала, была ли причиной его сдержанности внезапная порция воды, но в его глазах читалась вина.

Фрау Пиммс засуетилась позади него.

– Я же сказала, она спит!

– Уже почти полдень, – возразил он резким и беспрекословным тоном. – Одевайся и приходи ко мне в библиотеку.

Ана сердито посмотрела на него, но она слишком хорошо понимала свое положение, чтобы грубить или дерзить ему. Брандт мог просто пересечь комнату, ударить ее и обнаженной стащить по лестнице.

– Фрау Пиммс, будьте добры, отнесите мою одежду в стирку, – сказал он, развернулся на пятках и вышел, громко шагая по коридору. Фрау Пиммс, тем временем, наполняла свою плетеную корзину украденной одеждой и задержалась над кедами Аны.

– Только не их! – сказала Ана, вспомнив о спрятанном лезвии. – Они мои!

Фрау Пиммс с откровенной неприязнью и недоумением рассматривала зеленое бикини и джинсовые шорты.

– Где ты это взяла?

– Дома, – сказала Ана. – Пожалуйста, не забирайте их. Это все, что у меня есть.

Фрау Пиммс поджала губы.

– Ты получишь их обратно, после того как их постирают.

Ана сглотнула.

– Спасибо.

– Я бы не стала заставлять его ждать.

Она закрыла за собой дверь, но замок не щелкнул. Ана подумала, что и в тот момент, когда Брандт вошел, не было слышно звука поворачиваемого в замке ключа. Могла ли она сбежать ночью? В какие игры играл этот засранец? Неужели он думал, что сможет заставить ее поверить, будто она не пленница? Наверняка за дверью или в коридоре стоит стражник. Один из прихвостней Брандта, готовый наброситься при малейшей возможности.

Нижнего белья, как такового, не было – лишь тонкое льняное подобие нижней рубахи с пышными рукавами и просторное платье-мешок серо-голубого цвета, спадающее до щиколоток. Она догадалась, что мягкий плетеный кожаный шнур – это пояс, чтобы стянуть талию. Пышные рукава верхнего платья приходилось вытаскивать из манжет нижнего. И какая-то часть ее уставшего мозга осознала, что будь она дома, а не в ужасе от предстоящих пыток, изнасилования или убийства, она бы с удовольствием прониклась атмосферой средневекового наряда.

Там были тонкие шерстяные чулки, которые завязывались выше колена, колючие, но восхитительно теплые, и темно-синий треугольный платок из толстой узловатой шерсти, который она и понятия не имела, как носить. В конце концов, она накинула его на плечи, перекрестила длинные концы на груди и спине и заправила их под плетеный пояс, словно жилет. Она сунула лезвие в складки и надеялась, что не напорется на него сама. Надела свои кеды. В них удобнее бегать.

Зеркала не было. Она выскоблила лицо и даже провела намыленным пальцем по зубам – не описать, как отвратительно это было. С своей копной влажных волос она мало что могла поделать, но заправила пряди за уши и попробовала открыть дверь.

Дверь поддалась. Ана высунула голову в коридор. Стражников не было видно. Здание напоминало небольшой замок, но все же замок – с каменными стенами и деревянными балками. Если бы он не конфисковал ее телефон, она бы сделала пару кадров. Ана выключила его после Ульменхольца, чтобы сберечь последние крохи заряда. Она надеялась, что Брандт не разбил его, чтобы освободить свою душу.

Коридор вел в две другие комнаты, но обе они оказались запертыми. Свет в конце прохода привел ее к лестнице с высоким окном, освещавшим пространство. Вокруг никого не было.

Встревоженная, она медленно спустилась по лестнице, цепляясь за перила, прислушиваясь к голосам. Однако не было слышно ни криков людей, находящихся под пытками, ни мольбы о пощаде. Когда она достигла лестничной площадки, навстречу ей поднялись две молодые женщины с ведрами и щетками в руках. Они были одеты в такие же платья, как фрау Пиммс, с косами, чепцами и фартуками. Увидев ее непокрытую голову, они обменялись возмущенными взглядами.

– Прошу прощения, – сказала Ана, вздернув подбородок. – Где я могу найти библиотеку?

Одна подтолкнула другую локтем, и та сказала:

– Внизу лестницы, направо, фройляйн.

Они пропустили ее. Но когда Ана стала спускаться по следующему пролету, она услышала их хихиканье и бормотание. Они определенно обсуждали ее волосы.

Ее это обижало. Гвен так старалась исправить последствия «кровавой бойни», и дома она слышала только комплименты – если не считать косого взгляда Стефана. Со средневековым вкусом не поспоришь.

Внизу лестницы находился широкий коридор, который вел в несколько просторных помещений. Они были скудно обставлены коврами, звериными шкурами, складными столами и скамьями. На стенах не было ни картин, ни гобеленов, но более светлые квадраты на стенах указывали на то, что они, возможно, когда-то здесь висели. В комнатах также можно было увидеть несколько пар оленьих рогов и металлические канделябры. Каменный пол был покрыт тростником, а через витражные окна открывался вид на зеленые лужайки и сады. В здании было прохладно, но этого и следовало ожидать в каменном доме без центрального отопления. Она была благодарна за шерстяную одежду, которую оставила ей фрау Пиммс.

В коридоре возникла грузная фигура – один из громил Брандта – и Ана резко остановилась, готовясь бежать.

– Она здесь, Бенджин, – провозгласил он, предположительно, своему хозяину, прежде чем отступить в сторону и жестом пригласить ее войти.

– Посмотри, не нужна ли Гюнтеру помощь, Брин, – раздался второй голос. Это был Брандт. – Этот детина не отличает голову от задницы, а его отец слишком стар, чтобы самостоятельно очистить крышу от соломы.

– Так точно, сэр, – ответил громила, внезапно став серьезным в ее присутствии, и, кивнув, удалился.

Ана вошла в библиотеку и изо всех сил старалась не глазеть по сторонам с благоговейным трепетом. За его письменным столом была только одна стена, заставленная книгами, но даже этого было достаточно, чтобы понять, насколько впечатляющим было это собрание для того времени. В комнате стояли два больших складных стола, на которых были разложены карты, придавленные необычными грузиками. Перед огромным камином находился стул и жесткая скамья с подушками, образующие подобие дивана. В очаге потрескивал огонь, согревая комнату с высокими потолками. Каменные стены ничем не были украшены, хотя на тех местах, где предположительно висели гобелены, снова виднелись светлые квадраты.

Брандт сидел за столом, на котором стояла тарелка с недоеденной едой рядом с грудой бумаг. Он затачивал кончик пера. Настоящего пера. Прямо как в кино. И он выглядел раздраженным. Ее мобильный телефон лежал на оловянном блюде слева от него.

Она сглотнула.

– Значит, свою душу вы вернули?

Он резко поднял голову.

– Нет.

Когда Брандт больше ничего не сказал, она прошлась мимо ближайшего стола, украдкой взглянув на карту. Значительная часть левой стороны карты была оторвана по неровной кривой, и между ее частями зияла пятисантиметровая щель. Она была слишком озадачена гостеприимством этого человека, чтобы рисковать и пытаться что-то выяснить, поэтому она отвела взгляд и села у камина. Тепло было восхитительным. Она наклонилась к огню, обхватив себя руками, и стала ждать.

На кончике пера раздавался приятный скребущий звук, и он с явным вниманием погрузился в свою работу. Она задалась вопросом, не было ли это частью его плана – вывести ее из равновесия, прежде чем он совершит что-то действительно ужасное. Разве он не убил целую семью когда-то?

Тишина подпитывала ее страх. Она не могла доверять ни еде, ни одежде, ни гостеприимству. Он позволил бы своим людям перерезать глотки невинным зевакам, чтобы добиться своего.

– Я оставила вам записку, – сказала она, – что мы вернем вашего коня.

Он не поднял голову, но его пронзительный взгляд был устремлен на нее, и он угрюмо вглядывался в ее лицо сквозь растрепанные пряди волос. Он внушал ей страх. Даже без развевающегося плаща или дорожных мехов на плечах, сидя, он производил впечатление человека внушительного роста. Хотя его рубаха была расстегнута на шее, а манжеты закатаны до середины предплечий, ситуация не была неформальной. Поверх рубашки он носил облегающий дублет и амулет с серебряной башней и деревом – на случай, если не было ясно, кто здесь хозяин.

Она отвела взгляд и пробормотала:

– Если подумать, то коня мы одолжили.

Он обмакнул кончик пера в чернильницу и провел рукой по листу пергамента. Он начертал несколько слов и снова обмакнул перо, прежде чем соблаговолить заговорить.

– Вы оставили меня истекать кровью на ледяной земле рядом с полумертвым дикарем.

Ана на мгновение задумалась.

– Откровенно говоря, это вы оба напали на меня.

Брандт оторвал взгляд от пергамента.

– Я не атаковал, а пытался задержать. Незнакомка, бродящая по моим землям без дозволения, неприлично одетая, откровенно непочтительная, вооруженная непонятными предметами и явно незаслуживающая доверия. Моим долгом было провести расследование.

– Схватив незнакомку за волосы?

Он поджал губы, мышца на его челюсти дернулась.

– Возможно, я переусердствовал.

– Вы же видели, в каком состоянии я была! – Ана выпрямилась, расправив плечи. – Я была ранена, беззащитна. Мне было холодно, и я чувствовала себя потерянной и напуганной. Я не представляла для вас угрозы – вообще никакой.

Он вдохнул и выдохнул через нос, но перевел свой хмурый взгляд на поверхность стола.

– Вполне возможно, что ты была ранена в момент убийства семьи какого-нибудь крестьянина.

– А затем решила с триумфом полуголой пробежать по лесу?

– Притворяясь ведьмой?

Она вцепилась руками в колени.

– Я пыталась напугать вас.

– Я видел, как ты насылала заклятие на северянина.

– И вы же слышали, как я объясняла это Леону.

– Ты знаешь язык северян.

– И что с того? – Ана решила не упоминать, что знание языка – это гораздо более пугающий факт, чем цитирование «Макбета».

– Разве порядочная женщина смогла бы изобразить подобную чертовщину?

– Если она хорошая актриса, сражающаяся за свою жизнь, – ответила Ана, чувствуя, как у нее сжимается горло и на глаза наворачиваются слезы. – Вы не можете даже представить, через что мне пришлось пройти с тех пор, как я оказалась в этом месте.

Он выпрямился и оперся локтями о стол, приглашая продолжить.

– Поверьте мне, если бы я могла вернуться домой из этого… забытого богом времени, я бы обязательно это сделала.

– И что же тебя останавливает?

– Что меня останавливает? – у нее перехватило дыхание от возмущения. – Давайте по порядку. Сначала землетрясение, которое убило половину моего класса. Сбежав из пещер, мы очутились на поле боя, где убили почти всех выживших, – голос Аны дрогнул, на глаза навернулись слезы, но она продолжила. – Потом мы бежали через лес очертя голову и пытались не умереть от переохлаждения. Меня столкнули с обрыва, я потеряла всех друзей, потом на меня напал похотливый дворянин, и меня чуть не похитил северянин. Потом на меня напали еще несколько раз, случился пожар, потом я столкнулась с толпой озлобленных крестьян, и, вот, когда я уже почти была в безопасности, – она хлопнула в ладоши и указала на Брандта. – Снова случились вы.

– Ты могла вернуться домой в тот момент, когда украла моего коня.

Она шмыгнула носом и с трудом сглотнула.

– Хотела бы я, чтобы это было правдой.

Он пристально посмотрел на нее.

– Какое отношение ко всему этому имеет дворец Эдин?

Ана пожала плечами.

– Леон думал, что святые, возможно, знают способ вернуть меня домой.

– Называть их святыми – ересь, – бесстрастно сказал он.

Она моргнула.

– Верно.

Топот торопливых шагов заставил Ану резко вскочить на ноги. В комнату вбежала девочка с чумазым круглым лицом, держа в объятиях крошечного кролика, который, казалось, был уже почти задушен, его глаза были выпучены.

– Смотри, что Пиммс дала мне!

– Черт побери, Модвин, – Брандт сердито посмотрел на ребенка. – Убери его отсюда, пока он везде не насрал.

– Пиммс говорит, что «насрал» – грязное слово, дядя Бенджин, – Она перекрестилась и изящно повернулась к Ане. – Ты ведьма?

– Нет. Меня зовут Ана. Мне кажется, твой кролик задыхается.

Модвин поправила хватку, поддерживая бедное создание под задние лапки, аккуратно уложила его в карман своего фартука.

– Ты исцелишь меня?

Ана недоуменно посмотрела на девочку.

– Исцелить тебя?

– Господи, Модвин, – пробормотал Брандт.

– Это платье моей мамы, – сказала маленькая девочка, подходя к Ане слишком близко и облокачиваясь на подлокотник кресла. Чувствуя неловкость, Ана села, не зная, что сказать.

– Правда? – Ана посмотрела на Брандта, но тот, казалось, не собирался помогать ей. – Фрау Пиммс дала мне его на время.

– Как коня дяди Бенджина?

Ана прикусила губу.

– Да.

– Но ты ведь не спрашивала разрешения, – сказала Модвин, благочестиво вздернув подбородок. Теперь, когда Ана сидела, девочка была выше ее. – Дядя Бенджин был очень зол из-за этого, ведь он очень любит Анубиса, хотя Брин говорит, что он – исчадие ада.

– Поэтому его и зовут Анубис?

– Это языческое имя, – Модвин скрестила руки на груди и торжественно произнесла. – Египетский бог мертвых.

– Я не знала его имени, когда одалживала его, – объяснила Ана. – Я дала ему другое имя.

Глаза и рот Модвин округлились, и она проверила, не отразилось ли возмущение на лице ее дяди, но он продолжал смотреть на нее суровым взглядом.

– Как же ты его назвала? – прошептала девочка.

– Сокровище.

– Сокровище? – Модвин разразилась хохотом, и Брандт с громким хлопком положил перо на стол, а ножки его стула возмущенно заскрипели по полу.

– Нелепое имя для боевого коня, – пробормотал он.

– И Леон так сказал.

Модвин не могла перестать смеяться.

– А он не пытался откусить тебе голову?

– Нет, – сказала Ана, проникаясь симпатией к девочке. – Конечно, нет. Он слишком милый.

– Ты слышал, дядя Бенджин? – Модвин почти подпрыгивала на месте. – Анубис слишком милый!

Ее радость была безграничной. Когда Брандт встал из-за стола, чтобы проводить ее из библиотеки, она вдруг замерла и уставилась в пространство над головой Аны. Взгляд девочки остекленел.

– О боже. Ангел пришел!

– Ложись, Моди, – скомандовал Брандт, бросаясь к племяннице.

Он выглядел встревоженным. Однако прежде чем он успел добежать до нее, девочка замерла, ее тело свела судорога, лицо исказилось от боли, и она упала на ковер.

Ана хотела поймать ее, но не успела. Модвин ударилась затылком о пол.

– Проклятье, – пробормотал Брандт, опускаясь на колени и поднимая малышку на руки.

Кролик зашевелился в кармане фартука Модвин. Брандт вытащил его и сунул Ане. Затем он осмотрел руки девочки, проверяя ее пальцы, что вызвало новый поток ругательств. Он пошарил у воротника ее платья и ничего не нашел.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросила Ана, застыв рядом с ними. – Может, позвать кого-нибудь?

– Она не надела кольцо от судорог, – пробубнил Брандт себе под нос, затем сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он окинул взглядом комнату. – Она очнется. Обычно это занимает минуту-другую. Правда, когда она придет в себя, ее будет знобить, и она почувствует усталость.

– Принести одеяло?

Он бережно поднял Модвин с пола.

– Помоги мне.

Ана замешкалась, но оставила кролика на кресле и последовала за Брандтом, помогла убрать книги и бумаги с дивана. Он уложил девочку на подушки и стянул одеяло с подлокотника. Она наблюдала за неожиданно нежными действиями мужчины, прежде чем снова взять на руки кролика, который, казалось, был слишком ошеломлен, чтобы помышлять о прыжке к свободе. Она понимала, каково это.

Брандт присел на край дивана, положил локти на колени и сцепил пальцы. Его руки были в мозолях, испещрены шрамами, а под ногтями виднелась грязь. Он явно не был изнеженным лордом. Повисло молчание. Брандт не смотрел на Ану, и она не знала, что сказать. И Ана была почти уверена, что больше не боится его.

– Я всегда говорю, что ей нужно лечь, когда начинается приступ, иначе она ударяется затылком или выбивает зуб.

Ана хотела спросить, не эпилепсия ли это, но не имела понятия, как это могло называться тогда… сейчас. У ее кузины бывали судороги – она узнала то напряжение тела, прежде чем Модвин обмякла.

– Она чувствует, когда начинается очередной приступ?

Брандт кивнул и, казалось, не собирался больше ничего говорить, но затем почувствовал необходимость объяснить.

– Это началось после смерти ее матери. Иногда она может предотвратить их, просит кого-нибудь читать «Отче наш» или защитный псалом, пока странное чувство не пройдет.

Ана задумчиво нахмурилось. Это не было похоже на эпилепсию. Человек с эпилепсией может чувствовать приближение припадка, но не может ничего сделать, чтобы предотвратить его, насколько ей было известно.

– Сожалею о смерти вашей сестры, – тихо сказала она.

Он неохотно кивнул.

– Сколько лет было вашей племяннице, когда умерла ее мать?

– Это случилось почти год назад. Модвин было девять.

– Она кажется очень милой.

– Она настоящая проказница и воришка, постоянно сует нос не в свое дело, – пробубнил Брандт.

Ана не была до конца уверена, что правильно поняла слово «проказница», но кивнула:

– Как раз в моем вкусе.