В тот же день после полудня Флора привела в исполнение свой план – поехала к миссис Делапен в надежде получить от нее объяснение тех странных обстоятельств, которыми сопровождалось появление Мэри в ее доме, однако ей не удалось достигнуть своей цели. Миссис Делапен, очень почтенная дама и старинная приятельница покойной матери Стенхопа, упорно обходила молчанием все предлагавшиеся ей на этот счет вопросы. Но когда из слов Флоры она узнала, что Стенхоп принимает горячее участие в судьбе девушки, то высказала большое удовольствие и прибавила, что может только поздравить его с удачным выбором, потому что этот брак казался ей во всех отношениях подходящим для него. Флора была до некоторой степени успокоена этим ответом, хотя вынуждена была вернуться домой, не узнав того, что хотела.

Прошло три дня. В роскошном доме на Пятой авеню не было следа уныния и печали, радость и надежда вернулись туда. Даже прислуга заметила перемену и обменивалась многозначительными взглядами. Стенхоп обедал всегда дома, за столом шел оживленный разговор. Мэри, освободившись из-под гнета тяжелых мыслей, была необыкновенно мила и любезна. Она смотрела на довольное, сиявшее счастьем лицо любимого человека и с наступлением вечера, когда наступало время отходить ко сну, шептала с благодарным чувством:

– Еще прошел день, и ни малейшее облачко сомнения не омрачило его лица!

Но на душе Стенхопа было совсем не так спокойно, как можно было думать судя по внешности. Присутствие Мэри по-прежнему чарующим образом действовало на него, но как только он оставался один, им овладевала тревога, с которой он не мог справиться: то он хотел, чтобы скорее прошла эта неделя и решилась его судьба, то вставали перед ним снова, словно начертанные огненными буквами, слова рокового письма его отца. Как настоятельно была выражена там его последняя воля, как строго звучало это приказание! И он, сын, решался поступить вопреки такому требованию. Мысль об этом мучила его постоянно.

Только когда ему удавалось убедить себя, что его отец, человек вообще спокойный и разумный, так деспотически поступил по отношению к нему из совершенно ни на чем не основанной ревности, только тогда ему становилось ясным, что в его образе действий не было ничего дурного, потому что все произошло из-за печального недоразумения. И все-таки это было каплей горечи в его чаше радости, и он не мог отделаться от страха перед каким-то грозящим ему несчастьем.

Сам по себе незначительный случай выяснил и ему самому, и Мэри его душевное состояние. В воскресенье, возвращаясь утром из церкви, они встретились со знакомыми, среди которых была какая-то молодая девушка. Вдруг Мэри увидела, что Стенхоп побледнел. С изменившимся лицом и дрожащими губами он спросил стоявшего подле него господина:

– Мисс Уэлвертон? Так, кажется, вы назвали молодую даму?

– Нет, любезный Уайт, – прозвучал ответ, – это мисс Антония Силверстон из Сент-Луиса.

Стенхоп вздохнул свободно, но у Мэри было такое чувство, словно огромная тяжесть легла ей на сердце. Если он так боится появления незнакомки, то она всегда угрожающим призраком будет стоять между ними и нарушать их мир и покой.

По ее печальному виду Стенхопу нетрудно было догадаться, что с ней происходит.

– Мэри, – сказал он, когда они возвратились домой, – прости мне и не принимай к сердцу такое ничтожное обстоятельство.

– Оно совсем не ничтожное, – возразила она. – Невидимые узы связывают вас с этой женщиной, хотя, быть может, вы сами этого не сознаете. Вы боитесь ее появления, и я буду в таком же постоянном страхе, если соглашусь быть вашей женой.

– Никакие узы на свете не могут меня так крепко связывать, как моя любовь к тебе! Мэри, мы не можем жить друг без друга. Никогда, никогда не поклянусь я в верности другой женщине. Разве ты хочешь разорвать освященный любовью союз наших душ? Нет, это невозможно! Ты меня не оставишь…

Желание победить ее сомнения и заглушить свои собственные муки охватило его с такой силой, что он все забыл. Он страстно обнял молодую девушку.

– Ты моя, моя! – воскликнул он. – Никакие силы на земле не могут отнять тебя у меня!

Она, словно умоляя, подняла руки, но он, охваченный страстью, продолжал осыпать ее ласками и поцелуями. Наконец, видя, что Мэри остается безответной, он тревожно склонился над ней. Ее лицо светилось любовью, но она была бледна как смерть.

– Мэри! – с отчаянием воскликнул он. – Ответь мне, слышишь ли ты меня?

Но губы ее были сомкнуты, она неподвижно лежала в его объятиях. Она была в глубоком обмороке.