Скарборо встретил нас дождем, и мы въехали под покровы тяжелых, мрачных туч, нависших над городом. По сравнению с просторами техасских прерий наши зеленые леса, напитанные густой изумрудной влагой, показались свободно дышащими легкими природы. Здесь и самой хотелось вдохнуть поглубже горьковатый запах дождя и озона, и я с удовольствием смотрела на капли, дробно отскакивающие от асфальта.

Вскоре наш пикап свернул с трассы на въезд в город, и мы с Виком, до того момента ехавшие в напряженном молчании, поглядели друг на друга и устало улыбнулись.

– Ты тоже скучала по нему?– спросил он и прищурился.

Я замешкалась, сразу поняв, что он имеет в виду город. Трудно сказать, считаю ли я Скарборо своим полноценным домом. Но какая-то часть души все же прикипела к этому маленькому городку со своими нравами и повадками. Пусть он мрачен и чудаковат, пусть на западе простиралась большая стройка, которая придавала ему неряшливую незавершенность…

Пусть из всех достопримечательностей тут и были разве что городская ратуша и большая католическая церковь, да еще местный краеведческий музей, пожалуй… но Скарборо тем не менее был по-своему очарователен.

Люди здесь странные, неприветливые, чужаков и тех, кто на местных не похож, не терпят, но впервые в жизни именно здесь у меня появились настоящие друзья. Никогда и ни с кем мне не было так хорошо болтать, веселиться и просто находиться рядом, как с Джонни и Дафной. Никогда прежде я не видела свою сестру такой спокойной и живой… по-настоящему живой, а не тенью матери, блуждающей в поисках тепла и ласки. И именно тут я узнала, что Хэлен, оказывается, совсем не из робкого десятка!

Здесь же я встретилась с Аделаидой. Забыть ее невозможно: жаль, нам было дано слишком мало времени, чтобы узнать друг друга лучше. Своих родных бабушек я не знала так хорошо, как ее, и в глубине души понимала, что была привязана к ним не так сильно.

И, конечно, здесь я встретила Вика.

Я окинула его задумчивым взглядом. Вроде бы все тот же скромный и молчаливый мужчина, которого я впервые повстречала в самой ужасной ситуации из всех возможных: избитым и униженным в мужской школьной раздевалке, когда он не в силах был ответить своим обидчикам… но многое в нем неуловимо переменилось. Возможно, потому, что он наконец просто стал собой, настоящим?

Мы спокойно катили по пустой дороге. Город еще только просыпался: было воскресенье, на пустых улицах почти не было прохожих, а дождь так и вовсе не располагал к прогулке.

– Думаешь, твоя мать нормально отреагирует на нашу новость?– вдруг спросил Вик.

Теплые тени залегли в уголках его губ. Сейчас он был таким болезненно родным, что мне хотелось крепко обнять его и не отпускать.

– Конечно нет, это же моя мама.– Я улыбнулась.– В любом случае теперь ты живешь не в трейлере. От Селены тебе достался дом. Может, это ее успокоит?

– Может быть,– усмехнулся Вик и повернул направо под зеленый сигнал светофора.– Кстати, нехорошо возвращаться с почти пустыми руками.

– Мы купили сувениры.

– Знаешь, куда она мне засунет эти ловцы снов?– пробормотал Вик, и я прыснула со смеху.– Давай заедем в «Сэвен-Эллевен» и купим ей что-нибудь вкусное?

– Пожалуй, стоило бы. В противном случае не только матушка, но и Хэлен вряд ли даст свое согласие на наш брак.

– А, так нам и ее надо подкупить. Ну ничего, здесь у меня есть туз в рукаве.

– Ты все продумал заранее?

Вик улыбнулся, но как-то загадочно, и под глазами у него залегли густые тени, когда мы въехали под сень деревьев, смыкающихся над головами, точно крыша.

– Я всегда все продумываю на пять шагов вперед,– сказал он, и я поняла, что он не шутит, хотя уголки его губ были приподняты.

От его слов повеяло странной прохладой, так что я притихла, отвернувшись к окну.

С Виком всегда так. Он смеется и веселится, сыплет остротами, и кажется, что перед тобой – добряк из добряков, но проходит секунда, и он говорит что-то такое, отчего по коже мурашки бегут.

Что он имел в виду под «все продумываю заранее»? Знал ли он об Овхаре, Иктоми, мире индейских богов и вендиго[8]? Полагаю, он мог о чем-то догадываться, но не быть в курсе всего. Скорее всего, так оно и было. Чтобы Вик – мой осторожный и предусмотрительный Вик, который всегда начеку и на все смотрит с крайней подозрительностью,– так спокойно принял эту новость?

Но зачем ему устраивать представление о своем полном неведении? Чтобы я не дала задний ход? Нам однозначно нужен был разговор, и я собиралась выждать удобный для этого момент.

Пикап остановился у супермаркета, прошуршав колесами по гравию. Вик накинул мне на голову свою замшевую куртку и вышел из машины. Я отстегнула ремень безопасности, выскользнув под дождь.

– Ты думаешь, я злая ведьма из «Волшебника страны Оз»?– серьезно спросила я, путаясь в бахроме, упавшей мне на лоб.– И растаю, если намокну?

– Хм.– Вик завел меня под большой прозрачный навес и задумчиво придержал за подбородок, покрутив в стороны мое лицо. Я состроила ему ехидную рожицу.– Кто тебя знает, чикала[9]? В семейной жизни и проверим.

– Дурачок.

– Навсегда твой дурачок.

Я взяла его за руку и потянула за собой в магазин. Там было тепло и светло, под потолком горели люминесцентные яркие лампы и играла приятная музыка, но в пыльном техасском баре нам было уютнее и лучше, потому что здесь, в Скарборо, в нашем районе, люди хорошо знали меня – и знали Вика Крейна.

Мы прошлись вдоль стеллажей. Редкие покупатели и сотрудники магазина нет-нет, но бросали на нас косые взгляды, а кто-то не выдерживал и перешептывался. Нет, это уже чересчур!

– Чего они на нас пялятся?– проворчала я, вернув Вику куртку и сосредоточенно разглядывая полку с выпечкой.

Я изо всех сил старалась не вскипеть от злости.

– Пусть пялятся, раз их жизни так скучны, что приходится следить за отношениями какого-то там индейского парня.– Вик примиряюще толкнул меня плечом.– Что ты, Лесли. Не сердись.

Точно все было в полном порядке, он невозмутимо приоткрыл дверцу холодильника, нахмурился, изучая ассортимент тортов на полках. Я пристроилась рядом, обняв его за талию, и буркнула:

– Но ты мой индейский парень.

– Да?– усмехнулся Вик.– Тогда берегись, скоро узнаешь обо мне еще больше плохого от сплетников.

– Они просто завидуют. Я увела такого жениха!– цокнула я языком и притворно попеняла пальцем в пустоту.– Ай-яй-яй, Лесли Клайд, какая же ты нехорошая, наглая девчонка! А может, Виктор Крейн негодяй и повеса, так они думают?

– Они не понимают, как я могу тебе нравиться,– мягко сказал он.– Только и всего.

– Ты индеец и уборщик, это же джекпот! Таких как ты с руками отрывают.

Он едва сдержал широкую, веселую улыбку.

Мы наконец выбрали торт – фисташковый, украшенный соленой карамелью и дорожками из кленового сиропа – и понесли его на кассу, когда Вик задумчиво остановился у стойки с канцелярией:

– Я же не привез Хэлен ничего с Потлача, кроме ловца. А что я мог, м? Еще больше дурацких сувениров? Так она сложит их в коробку и наскоро позабудет.

– Это ты зря,– неодобрительно покачала я головой.– Хэлен до ужаса любит всякие безделушки.

– Я подумал, надо купить ей альбом,– сказал Вик.– Она же плетет из бисера. Будет зарисовывать в нем эскизы своих… украшений.

– Хорошая идея. А если ты прикупишь ей маркеры для скетчинга, она в тебя влюбится и у меня уведет!

Вик тихо рассмеялся, но снял с полки самый большой и дорогой набор маркеров и солидного вида скетчбук. На обложке его красовалась бегущая лошадь.

– Только не проговорись, что он отсюда,– подмигнул Вик. Я подмигнула в ответ.

– Подельники и сообщники?– игриво подставила я кулачок, и он стукнул по нему своим.

– Бонни и Клайд.

– Они плохо кончили!

– А мы кончим очень хорошо,– заметил он.

– Сперва я отучусь в колледже.

– Сперва ты выйдешь замуж, а потом колледж,– возразил Вик.– На церемонии, кстати, я должен буду, как твой муж, по традиции племени дать тебе индейское имя.

– И какое имя ты бы дал мне?

– О, я долго об этом думал.

Под недовольными взорами мы расплатились на кассе и, добежав до джипа под дождем, сели в него. Вик аккуратно положил пакет с покупками на заднее сиденье, затем провернул ключ в зажигании и включил в салоне печку. Я с сомнением поглядела на приборную панель: старенький пикап доверия мне не внушал. Лишь бы печка работала исправно и не загорелась, а то мало ли…

– Так ты не ответил, какое имя мне придумал,– заметила я, когда мы уже тронулись в путь.

– Это просто,– и бровью не повел Вик.– Чикала Ханви.

– Что ж, красиво,– мне даже душой кривить не пришлось, звучало действительно неплохо.– А что это значит? Чикала я знаю, а второе?

– Ханви – Луна,– охотно поделился Вик, и я восхитилась.

Как поэтично… Маленькая Луна. Наверняка это значит для индейцев что-то очень важное. Романтическое.

А вот и показалась крыша моего дома между деревьев. Мы почти добрались до него, когда я все же решила уточнить, пока мы не замяли тему:

– Почему же именно так, м?

Вик спокойно свернул на подъездную дорожку и заглушил мотор. Внимательно и серьезно посмотрел на меня, но в глубине серых глаз загорелись яркие искорки:

– Хочешь знать, почему Луна? Все просто, чикала.

Он торжественно помедлил, ожидая, когда я закушу от интереса и нетерпения губу, и вдруг резко бросился вперед, налег на мое кресло и отчаянно начал меня щекотать. Пока я заливалась хохотом, он прорычал:

– Да потому что ты в браке всю жизнь будешь маленькой и кругленькой, совсем как Луна, и будет у нас семья большая-большая.– Он начал умеючи щекотать меня под ребрами, и я заливисто рассмеялась и взвизгнула, пытаясь отбиться от его рук и поджать колени к груди.– И будет у нас много-много деток, таких прехорошеньких, и тогда…

В окошко с моей стороны громко постучали, и мы оба подскочили как ужаленные – так, что Вик здорово приложился о потолок головой. Я подняла взгляд и похолодела: это была мама, не сказать что очень счастливая. Она стояла под зонтом и, сухо поджав губы, глядела на то, как мы дурачимся. В тот же миг настроение у меня резко испортилось, от волнения пересохло в горле. Вот и настал тот момент, когда придется объяснять, где я отсутствовала столько времени, и конечно, не обойдется без рассказа о Техасе. Я бы не хотела упоминать об этом, но, вероятно, она и без того догадалась, что я вовсе не с группой из колледжа проводила эти дни. Сжав плечи, я съежилась на сиденье, словно взглянув на происходящее глазами своей матери. Я приехала черт знает откуда, одетая в старую, потрепанную куртку мужчины, который маме никогда не нравился. Мужчины, которого она грубо выпроводила из своего дома этой зимой. И вот теперь он привез меня на своем разваливающемся пикапе и смеет так фривольно себя вести. Я почти видела на ее лице возмущенное «Что он себе позволяет?!». Конечно, очков бонуса мне явно не добавил факт обмана. Я попросту сбежала от нее из колледжа с Виктором Крейном, индейцем из Скарборо! Кошмар. Мы трупы.

– Здравствуйте, миссис Клайд,– смиренно сказал Вик и открыл дверь, перегнувшись через меня.

– Доброе утро,– холодно сказала она.– Лесли, домой.

– Привет, мам.– Я неловко замялась.– Ты получила мое сообщение?

Но она не ответила и повторила:

– Я сказала – домой.

Взгляд ее был непроницаемым. Я знала, что это значит: она не захочет даже выслушать нас. Но Вик спокойно вышел из машины первым и, взяв в руки пакет из супермаркета, обошел пикап и встал возле меня. Прямо напротив моей матери.

– Если вы не против, может, как раз поговорим в доме? У нас есть новости, миссис Клайд. Полагаю, весьма важные.

Голос его был ровным и тихим, словно Вик овладел профессией заклинателя змей и теперь гипнотизировал кобру. Мама гневно раздула ноздри, побелела. Она хотела бы многое сказать здесь, ему в лицо, но мельком поглядела вбок, на дом рядом с нашим, и я заметила, что на террасе с большим кустом роз в горшке возилась пожилая соседка.

Больше всего на свете мама боялась двух вещей: сплетен и того, что кто-то из нас, непутевых сестер Клайд, опозорит ее доброе имя. Она метнула на Вика взгляд, которым запросто можно было убить, но он даже бровью не повел.

Знала бы мама, с кем на самом деле она связалась, и ее хватил бы удар.

– Хорошо,– сказала она.– Пройдите внутрь.

Дома было тепло и сухо. Только перешагнув порог, я поняла, как сильно соскучилась по родным стенам. Здесь пахло корицей и ароматными свечами с запахом пачули, раскуренными на комоде в коридоре и на каминной полке в гостиной. Стоило входной двери закрыться за нами, как с кухни прибежала Хэлен. Волосы у нее были растрепаны, бледное лицо с острым носиком сияло от радости. Не поглядев на то, что с Вика можно было одежду выжимать, она налетела на него и крепко обняла. Я осталась ни с чем, разочарованно расставив руки для объятий.

– Вик! Ли! Вы вернулись!

Он крепко обнял ее в ответ и приподнял в воздух, ласково покачав в стороны, точно малютку. Только после этого Хэлен прижалась ко мне, целуя в щеку, но тут же отстранилась и нахмурилась:

– Ты продала мои украшения?

– Продала,– рассмеялась я.– Все твои сбережения привезла обратно в целости и сохранности.

– Надеюсь, не продешевила!– пригрозила Хэлен.

На деле ее браслеты, фенечки и колечки взаправду отлично расхватали на Потлаче, так что индейские девушки просто передали мне к концу дня конверт с деньгами и пожелали Хэлен расти и развиваться на бизнес-поприще. Вот же маленький алчный делец! Я подозревала, что в мечтах та уже открыла супер-дупер (ее любимое словцо в последнее время) магазин бисерных украшений, так что просто залезла в рюкзак и вынула оттуда конверт:

– Вот, держи.

Просияв, она выхватила его и вприпрыжку побежала на второй этаж. Наверняка пересчитывать свой заработок и прятать его в жестяной коробке из-под печенья.

Мама молчала. С каменным лицом все это время она нарочито медленно снимала куртку и встряхивала зонт. Затем, повесив его на крючок, сказала:

– Пройдите на кухню. Лесли, покажи, где это.

С Вика буквально текла вода, но, кажется, мою маму это совершенно не смутило. Она не торопилась следовать за нами. Поманив Вика, я привела его к большому обеденному столу, на котором стояла одинокая конфетница, и, порывшись в буфете, дала кухонное полотенце:

– Вытри волосы.

Он быстро промокнул растрепанную темную косу и отложил полотенце, когда мама вошла на кухню. Она смерила Вика долгим взглядом. Затем села во главе стола и жестом пригласила присоединиться. На меня она даже не посмотрела.

Это был очень плохой знак.

Вик устроился слева от нее, так, что между ними был пустой стул. Возможно, он подумал, что я хотела занять его, но я опустилась напротив, а не рядом с ним – потому что знала, что у меня от паники разорвется сердце, если сделаю это.

Вик начал первым. Я жалко сглотнула и стиснула руки, поняв, что неприятного разговора никак не избежать. Это надо просто перетерпеть. Сдернуть одним махом, как пластырь с ранки.

– Миссис Клайд.– Вик говорил тихо и спокойно.– Я просил Лесли связаться с вами вчерашним вечером, поскольку нам есть что рассказать.

Она молчала, буравя нас беспокойным холодным взглядом. Но Вика это совершенно не смутило, и он продолжил:

– Мы с ней знаем друг друга уже год. И я не уверен, что вы понимаете всю серьезность ситуации, но мы с Лесли испытываем друг к другу очень сильные чувства.

– Я тоже испытываю к вам очень сильные чувства, мистер Крейн,– резко перебила мама.

– Вы можете звать меня просто Виктором,– сказал он.

– Хорошо, ладно. Послушайте, Виктор,– из ее уст его имя звучало почти как персональное оскорбление.– Я могу ошибаться в своих предположениях, но, мне кажется, вы хотите сообщить мне некоторого рода неприятные новости. Так ведь?

– Не совсем, миссис Клайд,– невозмутимо ответил он.– Как раз очень даже приятные. Я прошу руки вашей дочери и надеюсь, что вы войдете в наше положение и не откажете в родительском благословении.

Черт! Вик! Это не должно было звучать как угроза!

Мама остолбенела. Хотя она была отчасти готова к тому, что сказанное Виком ей не понравится, но эти слова всерьез выбили ее из колеи. Она долго молчала, то краснея, то белея, и я даже заволновалась, что у нее поднялось давление. Наконец, громко сглотнув, она сказала:

– Лесли беременна?

– Мам!– возмутилась я.– Ну с чего ты это…

– Нет.– Вик покачал головой.– Миссис Клайд, между нами не было никакой близости. Я все понимаю и не стал бы осложнять…

– Осложнять,– желчно повторила она и сузила глаза.

За ее спиной я увидела промелькнувшую в коридоре тень. Это была Хэлен. Она не спешила присоединиться к нам, слушая весь разговор исподтишка и зная, что добром он не кончится. Раньше у меня оставалась надежда на обратное, но теперь и я была в этом абсолютно уверена.

– Вы намерены осложнить наше положение еще сильнее?

– Нет, миссис Клайд.– Вик отлично владел собой, хотя я видела, что он очень осторожно подбирает слова и тон моей матери ему не нравится.– Я хочу, чтобы все было по чести. Так, как положено. Я люблю вашу дочь и хочу предложить ей замужество. Все по правилам, миссис Клайд. Все по закону.

– Я не знаю таких причин, правил и законов, чтобы девушка стремилась замуж за такого как вы, если только она не в положении,– спокойно ответила мама.

– За такого как я?– тихо усмехнулся он, опустив взгляд.

– И я не даю согласие на это безумие. Потому что не хочу, чтобы моя дочь сломала себе жизнь, Виктор. Особенно с вами.

Он слушал ее, с тенью легкой улыбки на губах глядя вбок, и я знала почему: в его глазах можно было ясно прочитать вскипавшую злость. Когда мама кончила говорить, он приосанился. Улыбка превратилась в каменную маску. Медленно, исподлобья, он взглянул на нее.

– Сломала жизнь?– повторил Вик.

– Вы меня хорошо услышали. Или страдаете, кроме заикания, тугоухостью? Тогда советую сперва обратиться к доктору, а уже затем делать такие сомнительные предложения. Лесли, иди к себе наверх.

Я нахмурилась:

– Мам, при всем уважении, но я не буду этого делать.

Она оторопела, перевела на меня возмущенный взгляд. Я мягко продолжила:

– Ты можешь попросить меня, а я могу отказать. Я ведь уже не ребенок, давай наконец признаем это.

– Я не собираюсь ничего признавать!– вспылила она и подняла ладони.– Все, разговор закончен!

– Мы его не закончили,– возразил Вик.

– Я думаю иначе.

– В этом вопросе для меня важнее мнение Лесли, а не ваше.

– Тогда для чего вы обратились ко мне за благословением?

– А разве вы не хотели бы сделать все как надо и как принято, если есть хоть малейший шанс…

– У вас этого шанса нет.

Вик задумчиво посмотрел на нее. Она впилась в него сердитым ответным взглядом. Устав от этой перепалки, я серьезно сказала:

– Мама. Я понимаю, что ты переживаешь за меня, но я люблю Вика. Пожалуйста. Не поступай так с нами.

Она мотнула головой, не желая меня слушать.

– Не поступай так со мной,– тихо добавила я.

– Лесли, что за глупости! Ты не представляешь, что такое говоришь.

– Вполне представляет,– сказал Вик и выпрямился, положив локоть на край стола. Мама вспыхнула, проследив за его движением.– Она уже совершеннолетняя, миссис Клайд. Простите мою дерзость, но она может решать сама, что делать со своей жизнью дальше.

– Решать сама,– вдруг повторила мама и сузила глаза.– Или следовать вашим решениям, Виктор?

Он потемнел лицом. Взглянул на меня. Каждая его черта теперь отражала только холодную ярость и уязвленную гордость. Он посмотрел мне в глаза, медленно спросив:

– Какое твое окончательное решение, Лесли? Скажи мне это здесь и сейчас и не думай о том, что сказала наедине. Я приму любой ответ. Я не могу заставить тебя сделать это. И не хочу.

Я помедлила, чувствуя на себе пристальный взгляд матери, но не Вика. Поднявшись, он подошел ко мне и что-то достал из кармана джинсов, а после тихо передал это в руку.

– Ты можешь принять любое решение,– сказал он, и вдруг я поняла, что он не шутил, не пытался давить на меня и не манипулировал, и все, что было до, все, что от отчаяния и жажды обладать он прежде говорил, теперь было далеко позади нас, оставив меня наедине только с собственным сердцем.– Я подумал. Нельзя начинать жизнь со счастья, к которому принуждают. Кто угодно. Особенно если это тот, кто тебе дорог.

Мама опустила глаза. Она не смотрела на крохотную шкатулку, которую Вик отдал мне, а теперь я разглядывала ее. Я же вспомнила: она принадлежала Адсиле. Та отдала шкатулку в больнице, когда мы пришли прощаться. И теперь Вик вложил вещь, принадлежавшую самому близкому человеку в его жизни, мне в руку.

Мне и без слов было ясно, что там. Я откинула крышку и взволнованно посмотрела на красивое тяжелое серебряное кольцо, перевитое незнакомыми мне символами.

– Тогда она сказала, что благословляет нас,– тихо прибавил Вик.– Но я не так представлял себе это, миссис Клайд. Я надеялся, что мы с вами сможем понять друг друга, но был неправ в очень многих вещах; может быть, во всех. Я люблю Лесли и не буду ее ни в чем неволить. И настаивать не буду тоже, чтобы она не разрывалась между нами на части. С меня довольно. С нее – тоже. Спасибо, миссис Клайд.

– Меня не за что благодарить,– сухо сказала она.

Я задумчиво молчала, понимая его лучше, чем могло показаться на первый взгляд. Что бы ни говорил Вакхтерон, чем бы ни грозил прежде, теперь он отступал, зная лучше кого бы то ни было: то, чего он хотел, я должна была отдать добровольно, иначе он бы этого не принял.

* * *

И хотя разговор между нами не был окончен в тот день и Виктор Крейн оставил меня перед открытой дверью и полной свободой, но я чувствовала себя скованной цепями крепче железных. Его историю я не узнала до конца и, прежде чем принять решение, окончательное и способное переменить наши жизни, желала ее услышать. Желала я понять больше и о том, что рассказали мне братья Каллигены, а потому свободные от учебы вечера проводила в компании книг, в которых, увы, нашла слишком мало ответов, но хотя бы узнала, что вендиго нам не солгали.

Я ждала удобного случая, чтобы дать ответы и задать вопросы, но мы с Виком долго не виделись, а потому только писали друг другу. Он был занят ремонтом в старом доме Селены, а также работой на ферме Лоу. Мама не желала ничего слышать о Викторе Крейне. Она была обижена и зла, зла потому, что только я решала свою судьбу, и хотя это тяготило меня, но возникшие проблемы были куда весомее, чем ее обиды.

Оставшиеся полтора месяца до окончания школы я исправно посещала уроки и занятия, сдавала экзамены и заканчивала все учебные дела. Время шло, и воздух вокруг нас кипел от напряжения. Я чувствовала, грядут перемены, и не в первый раз ощущала себя крошечной веточкой, упавшей в бурную горную реку. В моих силах было только переждать и выжить в этом бурлящем водовороте. А что будет дальше? Никто из нас этого не знал.

Что меня действительно волновало, так это Дафна и Джонни: не отвернутся ли старые друзья после четырех месяцев разлуки? Но они так радушно меня приняли, налетели в школьном дворе и стиснули в объятиях, что все мои тревоги вмиг развеялись.

Дафна была единственной, кому я сообщила о предложении Вика, но, так как она встречалась с Джонни – я была не сильно этим удивлена,– то и Палмер вскоре обо всем узнал. В середине неожиданно жаркого мая мы собрались с ними в кафетерии «Челси» за молочными коктейлями, чтобы обсудить все последние события с глазу на глаз. Оказалось, ребятам тоже было чем похвастаться.

– Меня приняли в Денвер.– И Джонни просиял.– Я получил стипендию!

– Господи, Джон!– обрадовалась я.– Это же так здорово!

– Теперь мы с Дафной будем учиться в одном колледже.– И он обнял ее за плечи.

Она выглядела польщенной, но с деланым недовольством сказала:

– Я не то чтобы в восторге, но раз ты такой навязчивый…

– Куда ты от меня денешься?– резонно усмехнулся Джон и вдруг, посмотрев в окно, сказал: – Наконец-то Вик приехал. И не один.

И правда, на улице стоял его старый пикап. Мы ждали его уже полчаса, но я не ожидала, что он будет в чужой компании. Взглянув в окно, я мигом узнала его спутника.

– Микаэль?– Я вскинула брови, неохотно помешивая свой коктейль трубочкой.– А он что здесь делает?

– О ком ты?– переспросила Дафна.

– Один парень с ранчо Каллигенов. Познакомились с ним на Потлаче и удивились, узнав, что он на них работает. Смотрит за конюшней, работает с лошадьми…

– Жеребец работает с лошадками, логично,– ухмыльнулась Дафна, с удовольствием созерцая поджарое мускулистое тело, которое даже под свободной толстовкой нельзя было спрятать.

Джон фыркнул:

– И зачем он здесь?

– Понятия не имею! Вик не говорил, что он приедет в Скарборо.

– К слову, он вообще очень скрытный,– крайне внимательно подметила Дафна, зачесав за уши золотистые локоны.– Мне кажется, он много чего недоговаривает. Надеюсь, из-за этого у вас с ним нет проблем, Лесли.

В который раз я удивилась ее проницательности. Дафна была права. В свою жизнь Вик впускал меня ровно настолько, насколько был готов это сделать. Я бывала в его трейлере, но не в доме матери. Я не знала, есть ли у него друзья и как их зовут. Не видела его детских фотографий. Не знала о нем стольких вещей…

Почти месяц кряду мы с ним не виделись: до того Вик был занят, да и я налегла на учебу. В тот день Вик просто приехал в город за краской, грунтовкой и другими материалами для ремонта. Узнав, что я здесь и встречаюсь в кафетерии с ребятами, обещал заехать.

И не обманул.

– Вообще, они с Микаэлем были вроде как на ножах,– с сомнением сказала я, и Джонни нервно усмехнулся. Мы с ним знали, кем был Вик на самом деле, но ни он, ни я ни разу этого не обсуждали, обходя тему стороной.– Микаэль просто очень самовлюбленный парень… любит обратить на себя все внимание. Характер Вика вы знаете. Он ненавидит, когда кто-то ведет себя по-идиотски.

– Тем страннее, что они спелись,– усмехнулась Дафна.

Дверь в кафетерий толкнули, над ней звякнул колокольчик: Вик и Микаэль прошли к нашему столу и устроились рядом. Когда Микаэль решил со мной обняться, Вик небрежно отстранил его рукой:

– Эй, ты, шичу[10]. Куда руки распустил?

– Просто рад встрече,– улыбнулся тот как ни в чем не бывало.– Давно не виделись, Лесли!

– Привет, Майк!

Вдруг на лбу у Вика я заметила прозрачный пластырь, а на правом запястье – бинт, и взволновалась:

– Послушай, что случилось?

– Со мной случился Майк.– Вик прожег его тяжелым взглядом.– Тео и Адам направили его ко мне вроде как на помощь, чтобы максимум тяжелой работы по ремонту в доме мы сделали вдвоем, до них. Но Майк оказался той самой тяжелой работой…

– Ой, да брось ты,– усмехнулся тот, развалившись на стуле и бросая жаркие взгляды на Дафну.– Ну, подумаешь, не удержал балку…

– И стекло вывалилось из рамы и полоснуло меня по руке,– недовольно сказал Вик.– Я же говорил: или делай как надо, или не мешай. А та история с электрощитом?

– О господи,– замогильным голосом сказала Дафна и на всякий случай подвинулась к Джонни поближе.

– Да,– кивнул Вик.– Я тоже так сказал, когда он полез туда безо всякой защиты.

– Я же не к девушке без резинки в постель полез,– отмахнулся Микаэль и откинул черные кудри со лба.

– Тебя едва не ударило током, придурок,– вздохнул Вик.

– Раз вы такие скучные, я схожу за меню,– недовольно сказал тот.– Мы и так с утра ничего не ели.

– Все потому, что ты спалил наш завтрак,– заметил Вик.– Возьми и мне что-нибудь?

– А сам ты уже не в состоянии?– ехидно спросил Микаэль.

– Пока я попросил тебя по-хорошему. Но могу попросить иначе.

– Понял.– Он приподнял ладони вверх и пошел к стойке.– Я сейчас.

Судя по всему, бедняга уже знал, каким бывает Вик, когда злится. Дафна улыбнулась:

– Он тебя сильно бесит?

– Когда как,– усмехнулся Вик.– Своя польза, конечно, есть. Он постоянно что-то говорит, так что можно не включать радио.

– Слушай,– вдруг сказал Джонни,– а это правда, что на ферме Лоу теперь объявился новый хозяин?

– Вроде бы.– Вик пожал плечами и неохотно спросил: – А что?

– Просто ты вроде как работал у них с зимы.

– По мелочи. Мне отдали на реставрацию кое-какую мебель, попорченную огнем,– ну и пришлось помочь в постройке крыльца и террасы.

– Ясно,– спокойно заметил Джонни и потянул коктейль через соломинку.

Меня коснулось нехорошее предчувствие, что они оба что-то недоговаривают, но я не могла узнать об этом больше, ведь с нами была Дафна. Джонни продолжил:

– Я видел недавно одного щегла из Бангора. Нехорошего такого щегла, к слову. Приехал вроде как выкупить ту землю. Не знаю, продали ли ее детишки Лоу.

– Как-никак, это им память от родителей,– сказал Вик.– После того, что с ними случилось.

После того, как Вакхтерон с ними случился.

– Я слышала, их перестреляли прямо в доме,– тихо произнесла Дафна.– Говорят, хозяйку дома и еще одного парня с Восточного Скарборо скормили свиньям. Женщину ведь так и не нашли. Как сквозь землю провалилась, а значит – что? Скормили, видно. Мне от этого так не по себе.

– Это сделал какой-то ненормальный ублюдок,– сказал Джонни.

– Это сделал Крик,– произнес Виктор.

Я молча взяла его за руку и прижалась щекой к плечу. Когда с подносом, полным еды, вернулся Майк, мы сменили тему, но осадок, очевидно, остался: Вик был не так разговорчив, Джонни в основном рассказывал о поступлении в колледж. Со дня на день я тоже должна была получить свое письмо. Я не сомневалась, что меня примут безо всяких проблем, но все, что меня действительно волновало,– это Виктор Крейн и те тайны, что остались между нами.

После ужина Вик отослал Микаэля, и тот уехал на пикапе к дому, а Джонни и Дафна решили сходить в кино.

– Давай провожу тебя домой?– предложил Вик, и я не стала ему отказывать.

Мы быстро добрались в мой квартал на совершенно пустом городском автобусе и вышли за две остановки, решив пройтись. Как же приятно было прогуляться теплым весенним вечером, взяв Вика за руку! Мы давно не оставались наедине. В тот момент для меня не было никого лучше и краше, пусть Вик был растрепан, красовался с синяком на половину лба и одет кое-как – в фирменном стиле «натянул то, что выпало из шкафа первым». Несколько парочек прошли мимо нас, среди них были и мои соседи. Они удивленно косились на нас или провожали глазами. Скарборо – город маленький, здесь многие ждали поводов для сплетен, но нам с Виком было все равно. Обнявшись, мы медленно гуляли, наслаждаясь вечерним прозрачным воздухом. В окнах домов загорался свет. Стояла зыбкая приятная тишина. Только соседские детишки разок стайкой перебежали через дорогу и рассыпались по своим дворам.

– Я жду не дождусь, когда смогу отвезти тебя в дом,– вдруг сказал Вик,– хотя бы на выходные.

– Я бы с удовольствием поехала.

– Это славно.– Вик тепло улыбнулся и притянул меня ближе.– Мне, конечно, сложно представить, что ты скажешь о нем после своего-то родительского особняка, но я правда стараюсь сделать так, чтобы тебе там понравилось. В конце концов, возможно, он будет и твоим домом тоже.

Я промолчала. Об этом и нужно было поговорить с ним сегодня, как ни хотелось портить настроение и такой вечер. Вик не стал настаивать и мягко спросил:

– Как твоя мать?

– Все еще в восторге от нашего визита,– улыбнулась я.– Ты же ее знаешь. Будущий зять-разнорабочий – просто волшебство!

– У миссис Клайд чудесный, отзывчивый характер,– с сарказмом откликнулся Вик и вдруг оживился.– Послушай, а ведь я не рассказывал тебе, но… Я открыл столярную мастерскую.

– Что?– Я удивленно остановилась.– Ты открыл…

– Столярную мастерскую,– кивнул он.– У мамы на заднем дворике был старый сарай, но мне он оказался не нужен. Я выкинул оттуда весь хлам, остеклил, покрасил, купил несколько нужных машин с рук, инструменты… Это было не так уж затратно, но теперь запросто могу хоть по дереву резать, хоть мебель чинить.

– Здорово!– восхитилась я.– И ты хочешь на этом зарабатывать?

– Работа хорошего столяра стоит немало,– кивнул он.– Главное, чтобы люди были в курсе. А так я подал объявление и в близлежащие города, какая разница? Могу подкопить заказы и развезти их враз хоть в Бангор, хоть в Огасту. Да и разнорабочим я остался: меня часто нанимают что-нибудь починить, прибрать.

– Все ясно,– задумчиво ответила я.

Вик смутился, опустил глаза. Кажется, он действительно сильно переживал за что-то и наконец выпалил:

– Я буду делать что умею, Лесли, прости. Понимаю: работа не престижная, но…

Договорить я ему не дала. Резко дернув за косу, прижалась к жестким, обветренным губам, целуя так крепко, как только могла. Он задохнулся, подхватив за талию и вжав в себя. И на несколько коротких мгновений, растянувшихся в один бесконечный момент ослепительного простого счастья, мы стали одним целым.

Оторвавшись от него, я вгляделась в удивленное смуглое лицо. Вик был так прекрасен на фоне темнеющего неба и узорчатой листвы деревьев, под которыми мы стояли. Тихонько обняв его, я прижалась к широкой груди, слушая взволнованное сердце:

– Как же ты мне надоел со своими оправданиями. Мне не нужен кто-то престижный. И не нужен никакой мистер большая шишка. Мне нужен ты.

Опустив взгляд, Вик медленно покачал головой. Что-то мучило его, что-то его терзало. Нахмурившись, я тихо сказала:

– Что бы между нами ни было дальше, что бы ни было до, ты должен сказать мне все, что произошло и отчего ты стал тем, кем стал. Ты должен быть честен со мной. Я хочу правды.

– Тебе она не нужна,– тревожно сказал он.– Узнав ее, ты не сможешь жить здесь спокойно, как прежде.

– Я уже не живу спокойно, но я хочу знать тебя.– Я сжала руки в кулаки.– Расскажи мне, Виктор. Расскажи мне все.

* * *

– Осторожно, тут кочек много. Не споткнись.

Он придержал меня за руку, когда мы прошли западнее домика Адсилы, в чащу. Здесь я была впервые. Недалеко от этого места на меня напал Мистер Буги, но все же это было не оно. Оглядевшись, я вскинула брови.

Кое-где природа уже брала свое, и Вик не препятствовал ей. Молодые деревья и зеленая поросль затянули останки домов и старых трейлеров, но я легко могла представить, что когда-то здесь было место, где жили люди, расчищенное и ухоженное. Просто теперь их больше нет… почему-то.

– Это земля Адсилы,– вздохнул Вик.– Теперь моя земля. Но прежде она принадлежала небольшой нашей общине.

– А где все?

Он пожал плечами, прошелся вдоль одного из трейлеров, шаркнув ногой по почве под ногами и взметнув облачко пыли.

– Уехали в резервацию подальше отсюда. Или куда-то в другие места. Я не знаю, мы не связывались больше, да и тех, кто остался, было слишком немного. Тех, кто выжил.

Я непонимающе нахмурилась. Выжил?

– О чем ты говоришь, Вик?– Я запнулась.– В каком смысле выжил?

Он усмехнулся и, сунув руки в карманы джинсов, посмотрел как бы сквозь меня, но в глазах его я увидела что-то темное, что-то страшное; что-то из того прошлого, от которого он меня так старался уберечь.

– Дело ведь не только в семье Вильялопес и Адсиле?– тихо спросила я, и он покачал головой.

– Не только.

– Поэтому я и хочу знать…

– И ждешь, что я расскажу, чтобы тебе было легче сделать выбор?– с болью в голосе спросил он и устало сгорбился.– Было легче сказать мне да и оправдать то, что я делал?

Над нашей головой громко защелкала клювом какая-то птица. Теперь заброшенное, это место стало ее домом.

– Мне нужно, чтобы знать правду. Я заслужила это спустя столько всего, что мы прошли рука об руку.

Я посмотрела на покрытые коррозией трейлеры, а потом обратила внимание на черные пятна, оставшиеся уродливыми обугленными следами на останках домов и боках машин. Меня коснулось недоброе предчувствие. И я подошла ближе, взяв его за руку.

– Вик. Что здесь случилось?

* * *

Той ночью он вернулся домой поздно и страшно устал. Ходить было еще тяжело, и он старался не перетрудить больную ногу. Трость, на которую он опирался, порой только мешала, а в школе, куда он устроился работать, он старался вовсе не использовать ее, потому что это не понравилось бы руководству – может ли нормально убираться калека? И потому что он знал, ученики тоже смеются над ним за спиной. Но он привык к слухам, он привык к шепотам, он привык к любым формам человеческого любопытства и знал, что люди добры и сострадательны только к тем, кто им дорог, а он им дорог никогда не был. Поэтому трость всегда оставалась в подсобке, и он использовал ее лишь на улице, когда идти просто так было невмоготу.

Хромота всегда делает человека уродливее, чем он есть, а Виктор Крейн особенной красотой и нехромым не отличался. Когда он, переваливаясь, вполз в свой трейлер и упал на кровать вниз лицом, хотелось что-то одно: или уснуть и не пробуждаться больше, или чтобы в том госпитале, куда он попал, никто не спас его. Для этого нужно было бы вернуться в прошлое, в армию, и он с радостью дал бы снаряду взорвать себя еще раз, чтобы наконец исчезнуть и не бороться больше, не стараться, в конце концов, не страдать.

Боль в ноге пронзила его так высоко, что откликнулась от самой лодыжки до мошонки, и его тело объяло огнем. Он скрипнул зубами, скорчился, свернулся в позу эмбриона, придерживая ногу руками, баюкая ее и постанывая. Только здесь, один, в трейлере, он мог утешить себя этими жалкими стонами взахлеб, выразить эту боль, хотя даже на страшно дорогом лечении, когда физиотерапевт помогала ему разрабатывать истерзанные мышцы и кости и он агонизировал, приходилось молчать.

То ли это была гордость, то ли выучка, то ли стыд, он и сам не знал, что именно.

Вдруг в дверь трейлера постучали, и он, остановившись, кое-как поднялся, ухватившись рукой за край столешницы сбоку.

Сев на постели, Вик выдавил:

– Войдите.

Когда Джон Каллахан показался на пороге, на лице его была улыбка, которая тут же погасла: он увидел, что Виктор, весь мокрый и взмыленный, только что страдал от очередного приступа, который, как он думал, ему удавалось от соседей скрыть.

Нет, не удавалось, но они щадили его уязвленное самолюбие человека, не привыкшего быть слабым.

Джон, смуглый невысокий чероки[11], понимающе кивнул:

– Привет, Вик. Прости, я поздно…

– Все в порядке.– Он покачал головой.– Не переживай. Ты что-то хотел?

Замешкавшись, Джон кивнул. Затем помялся.

– Тут такое дело. Знаешь… У Труди завтра день рождения.

Лицо Вика, даже охваченное страданием, прояснилось и посветлело. Труди Каллахан он хорошо знал. Дочь Джона и его маленькая соседка, девочка шести лет. Добрый, хороший ребенок. Труди и две ее сестры, старшая и младшая, обожали лазать близ трейлера Виктора Крейна, потому что там росли красивые кусты розы и орешника, и хотя Вик просил их быть осторожнее и не напороться на колючки, они всегда носились близ них, потому что дикая роза часто цвела. Вик срезал им цветы. Он любил смотреть, как девочки собирают большие букеты и несут своей матери Линде, и ему нравилось знать, что где-то там, совсем недалеко от него, за дубами, есть семья, где все счастливы.

– Ах да,– пробормотал он.– Точно. Ей же будет семь.

– Ну вот,– вздохнул Джон и виновато поджал губы.– Мы с Линдой подумали и решили, что подарим ей кое-что. Она так давно бредит этим. Прямо ночи не спит, знаешь. Ну, насмотрелась, может, чего по телику, хотя не знаю, животных она давно любила.

Вик нахмурился, а Джон поднял что-то с земли и продемонстрировал Вику. Тот сразу широко заулыбался и, прихрамывая, привстал, а потом протянул руки. Джон передал щенка черной немецкой овчарки. Это была совсем еще крохотная девочка, которая тут же взялась старательно вылизывать Вику лицо.

– Господи, милашка,– усмехнулся он.– Это вы Труди подарите? Ну боже мой, девчонка с ума сойдет от радости.

– Пусть будет, мы подумали,– сказал Джон.– Детям радость, все дела. Короче, мы не знаем, куда ее деть. Может, ты возьмешь ее на ночь? А назавтра утром я…

– Никаких проблем, Джон,– сказал Вик и, обняв щенка, чмокнул его в лоб.– Как же тебя зовут, кроха? М? Как ее зовут, Джон?

– Цейлон,– сказал тот, спустившись по ступенькам.– Я сегодня в ночь, так что пойду, пока не опоздал на работу.

Он работал на старой стройке ночным охранником. Вик кивнул:

– Удачи, Джон.

– И тебе удачи. Спасибо, приятель.

– Доброй ночи.

– Пока.

…Виктор не знал, что было потом, потому что он накормил собаку, наспех принял душ и уснул. Мучимый болями, обычно он принимал таблетку со снотворным эффектом, чтобы отдохнуть, но в ту ночь не стал: мало ли, вдруг щенок проснется и заскулит, вдруг ему будет страшно, вдруг… вдруг? Он убрал повыше пузырек с выписанным лекарством, чтобы Цейлон не дотянулась до него, и, положив щенка с собой, уснул.

Он не знал, что после часу ночи две машины подъехали по обводной дороге Скарборо к индейским землям и остановились близ леса Пискатаки так, чтобы идти было не очень далеко, и оттуда вышли люди. Один из них, шериф Палмер, был переодет в гражданское – в куртку и джинсы, и докуривал сигарету, пристально глядя на слабые огоньки там, вдали, между деревьев. Вместе с ним и с тремя другими мужчинами, среди которых были офицер Колчак и депьюти Стивенс, были другие люди. Например, Коксы, из них была Кейси, и Бен Камминг, чей папаша был почетным гражданином Скарборо, и Лора Чейз с Винсентом Тейлором, который не стал бы никогда среди богатых скарборцев своим, но потянулся следом за Лорой, и Джон Палмер, шерифский сынок, и Дрю, и Стивен Браун. Все эти ребята – будущее города, и родители знали, что им предстояло сделать, но никто не говорил об этом открыто. Говорить о таком – значит, словно бы участвовать в этом, но если не произнести ни слова, значит, ничего и не было.

Шериф сказал: в будущем этот лес вырубят, а земли достанутся – угадайте кому? Те, кто сидел в Совете города Скарборо, согласились, что индейские земли – проблемный вопрос и надо с ним что-то делать. Пожав плечами, шериф сказал: мы можем решить, но своими методами. А если хотите, чтобы что-то потом досталось и вам, что же. Подумайте о своих детях, они уже взрослые ребята. Подумайте о том поколении, которое заменит вас.

Отец Дрю тогда спросил: «А чем мы можем быть полезны?» – и шериф улыбнулся.

– Да мне только и надо, чтоб они со мной разок прогулялись,– сказал он.

И скарборцы поняли остальное из невысказанного вслух.

В последние годы было сделано слишком многое, чтобы чертовы красные убирались отсюда. Пикеты, митинги, регулярная точечная травля. Их отовсюду увольняли, их просили уйти, им приказывали, с них требовали – но старая ведьма Адсила и ее вернувшийся из армии калека-внук, а также тридцать два человека в придачу, которые жили в домах и трейлерах на Пятаке Пискатаки, как прозвали это место здешние, не собирались уступать.

Земли близ озера Мусхед были лакомым куском. К тому же такое соседство нервировало. Зачем им здесь индейцы? Пусть убираются в резервации, пусть уходят; им предлагали деньги, они отказывались. Да, суммы были маленькими, но все лучше, чем ничего. В последний раз, когда Стивенс говорил с четырьмя их людьми, людьми чероки, ему мягко указали направление, по которому он мог бы пройтись со всеми толстосумами Скарборо.

– Все же задумайтесь,– сказал тогда Стивенс.– Может, лучше уступить. Или вы так любите эту землю, что хотите навсегда остаться в ней?

Той ночью машины остановились, и люди с фонарями рассредоточились по пролеску. Идти от дороги до Пятака было недалеко. Шериф снова подумал: какое удачное местоположение. В каком роскошном месте эти ублюдки живут, какие земли изгаживают. Они сидят на его деньгах. На его, черт возьми, бабках буквально греют свои красные задницы.

Стояла тишина, и с неба не светило ни единой звезды, и не было лунного света – все затмило тучами. Это очень кстати. В домах и трейлерах тоже было темно. Все люди глубоко спали. Был выбран самый сонный час, когда даже полуночники, утомленные бессонницей, начинали кемарить.

Шериф тихо отдал указания своим людям и, повернувшись к ребятам, сказал:

– Всем же здесь есть по восемнадцать лет?

И они кивнули. Джонни Палмеру исполнилось восемнадцать вот только что, но он зачем-то тоже кивнул, хотя отец и так знал о нем все.

– Отлично. Значит, вы уже представляете, что такое преступление и каково это – когда отвечаете по закону.– Шериф сузил глаза и заговорил тише: – Я понимаю, что вы можете сейчас подумать. Вот они, и они делают что-то, что нельзя совершать с другими гражданами, так? Но есть еще другие законы, законы этого города. И мы их чтим. В отличие от нас, вот эти люди,– и он ткнул большим пальцем себе за плечо, туда, где спали чероки,– вопреки всем добрым словам, всем намерениям и увещеваниям, не собираются идти нам навстречу. Идти вам навстречу. И я полагаю, если вы хотите, чтобы жизнь ваша и в будущем была здесь приятной и доходной, а Скарборо – очень доходное место и очень богатая земля,– то сделаете то, о чем мы говорили в машине.

Винсент поджал губы и кивнул. Он был очень замотивирован, потому что шериф и совет пообещали запомнить парня после того, что он сделает, а это значило, они вознаградят его – ему это было нужно. Очень, очень нужно, при его-то отчиме-алкоголике и безропотной матери. Кейси с любопытством обвела взглядом дома, которые, с ее точки зрения, выглядели отвратительными нищими лачугами, не более чем собачьими конурами, и она не понимала, как здесь можно было жить; а еще пуще не понимала, зачем было терпеть их соседство. Она хотела увидеть пример человеческой жестокости, ее снедало любопытство, и все, что должно было случиться, было для нее только развлечением. Лори казалась безразличной, но она шла туда, куда и все остальные. У каждого из них были свои поводы оказаться здесь. И каждый здесь понимал, что делает.

Джонни Палмер спрятал в карманы куртки руки, потому что они страшно дрожали.

– Мне только интересно, мы их просто припугнем или… что-то другое, сэр,– вдруг спросил Бен Камминг и перемялся с ноги на ногу, когда шериф обратил на него пристальный взор.– Ну, в смысле… там же люди спят.

И он покрылся испариной, когда заметил: у шерифа волчий взгляд. Бен неуклюже добавил:

– Сэр…

Шериф Эрик Палмер усмехнулся. Он провел ладонью по коротким волосам, блеснул уже широкой улыбкой, посмотрел на парня зелеными яркими глазами. Он делал свою работу, чтобы все эти сосунки жили на землях Скарборо без красной заразы, и слышать это ему было противно. Он выполнял свою работу, только и всего: ничего личного. И ответил холодно и коротко, так, что Бен сглотнул и больше не задал ни единого вопроса, но сделал все, как было велено:

– А тебе не все ли равно?

* * *

Они тихо заложили скобами двери, и Стивенс принес из машины зажигательные коктейли. Взвесив две бутылки в руках, шериф Палмер одобрительно кивнул и передал одну из них Бену, а вторую – Винсенту.

Самое главное, что он знал,– никогда нельзя в таких случаях действовать своими руками.

– Пожалуй,– сказал он,– вы, ребята, с этим справитесь.

Было бы неплохо, наверное, жить у озера когда-нибудь в будущем и входить в Совет Скарборо, подумал Винсент и, примерившись, первым кинул смесь в один из домов на краю поселения. Бен замешкался и помедлил. Он видел, что копы установили скобы враспор, так, что люди не смогли бы выбраться, и потом, все спали… Но шериф смотрел, и Бен не осмелился не бросить бутылку.

Стивенс раздавал дальше, а огонь уже занялся в домах и трейлерах. Потянуло дымом, клубы его заскользили в воздухе. Воздух наполнил удушливый запах гари, и Джонни, сжимая в руке свою бутылку, прикрыл нос ладонью. Кейси Кокс на его глазах швырнула смесь в один из трейлеров и улыбнулась.

– Это, милочка, неплохое заявление,– кивнул ей шериф с одобрительной ответной улыбкой.

Он как никто знал, что молодое поколение требуется поощрять и направлять.

Джон смотрел слезящимися от дыма глазами, как все кругом вспыхивает, будто облитый бензином огромный факел. Огонь занялся быстро. Послышался кашель. Потом возня. Следом – крики.

– Все,– строже сказал шериф.– Избавьтесь от этого дерьма. Бросайте, что осталось, и быстро по машинам.

Они сбросили «балласт», и зажглись еще два трейлера. Джонни занес руку, но не смог выпустить бутылку. Занес еще раз – и снова проблема. Он в ужасе слышал человеческие крики.

Среди них отчетливо звучали детские голоса.

Между деревьев показался свет от фонаря, кто-то спешил от озера. Колчак свистнул, и шериф быстро пошел между деревьев, велев выключить фонари. Ребята бросились следом, не такие расторопные, но все же: кое-кому, например Лори, захотелось сделать фотографию горящих домов напоследок.

Они понимали, что такое случается далеко не каждый день, и это событие определенно стоило того, чтобы запомнить.

Джонни сглотнул, выронил бутылку, и она глухо упала на землю. Он посмотрел на свет фонаря, который становился все ближе и ближе, и думал о том, что, кажется, встрял в задницу, в которой оказался не по своей воле. У него не было особенного выбора, если дело касалось отца: отец все решал за сына, противиться ему Джонни не мог. Но только не здесь.

Это было уже чересчур.

Похолодев, он попятился, но споткнулся о древесный корень и упал. Его друзья исчезли в темноте, и их силуэты выхватило пятно света в руках человека, который спешил как мог, но хромал, а потому догнать беглецов у него не получилось.

Он не заметил Палмера, который отполз за кустарник и сидел там, недвижимый, наблюдая за тем, как люди воют и кричат в горящих трейлерах. Человек с фонарем был знаком Джонни. Это Виктор Крейн, уборщик из школы: он был хром, ребята над ним издевались за это. Тяжело дыша и кашляя, он схватился за голову, запустив пальцы в волосы, и с мгновение смотрел на горящие, разом все, дома и трейлеры, не понимая, что делать; а затем, сняв что-то с бедра, бросился к первому из них.

– Линда!– закричал он, кашляя и отгоняя дым рукой.– Линда, вы там?!

В огне за стеклом трейлера «Табби» он видел четыре человеческие фигуры: Линду с дочерьми. Он едва мог разобрать их голоса, слабые и неслышные из-за рева пламени, но все же услышал «помоги».

Кажется, Линда разобрала его черты или голос, потому что он услышал свое имя – «Вик».

Его охватила дрожь, но он рванул к двери и принялся выбивать ее топором. Он не сразу заметил в языках пламени железную скобу, надставленную поперек нее, но когда попытался выбить, понял, что это бесполезно, она буквально вплавилась в металл трейлера.

– Линда, отойдите от окна!– Вик примерился и занес томагавк.

Он ударил, и стекло осыпалось наружу. Огонь опалил его лицо и одежду, он сам чуть не загорелся, но метнулся вперед. Он слышал, как в других домах кричат от боли и страха люди, как зовут на помощь те, кого он знал, его соседи,– но делал что мог. Сотовый остался в трейлере, он не смог бы добежать до него быстро со своей чертовой ногой, он знал… и знал еще, что пожарная служба не приедет сюда так скоро, как он хотел бы.

Не приедет, потому что это Скарборо. А это – они.

Виктор Крейн протянул руки в пылающий трейлер, в узкое окошко ему в ответ высунулись обгорелые ручонки совсем маленькой девочки: ей было три, ее звали Табита. Он быстро вытащил ее и положил на землю; она была без сознания. Затем он, хромая, подбежал к окну снова.

Он услышал истошный крик раньше, чем понял, что пламя занялось слишком быстро, что он опоздал, что он ничего не мог сделать с самого начала. Он никогда не знал, что люди могут кричать так страшно, и в детских и женском голосах он не услышал ничего человеческого – но волосы на загривке его стали дыбом, и он, похолодев, понял, что из охваченного огнем окна больше никто не покажется.

Он вроде бы плакал: щеки были мокрыми. Ломился в дверь, тщетно пытаясь ее вынести, но металл был раскален, и Виктор обжегся. Ему было все равно, он почти не почувствовал боли, но, когда огонь полыхнул и он едва не занялся сам, то отступил, поняв, что ничего не может. Он слышал вой и рев огня и людей, сгоравших в нем, а когда отшатнулся, понял: таких голосов было тридцать один.

* * *

– После я нашел зажигательную смесь,– сказал Вик,– и я хорошо рассмотрел убегавших, я узнал их, но понимал, что никто в Скарборо не пошевелит пальцем, чтобы что-то предпринять. Я обратился в Бангор, но и там все было глухо. Это дело не то что закрыли. Его не стали открывать. Всем было выгодно, что Пятак освободился; так было проще давить на нас с Адсилой. Потом я узнал все, и картина открылась куда более ясная. Удобно быть невидимкой и работать полотером. Такие как я всегда знают больше остальных. Но я все время думаю, почему они не сожгли наши дома.

В горле у меня встал ком, в глазах застыли слезы, но я не смела прервать его. Глядя перед собой, но не видя ничего – только прошлое, объятое огнем,– он пожал плечами и глухо произнес:

– Возможно, они просто не успели сделать то, что хотели. Я не знаю, почему они не повторили то же самое с нами: это порой не дает мне покоя, потому что я хотел бы, чтобы… чтобы мы были в…

Он покачал головой, и я увидела, что глаза его покраснели, но из них не пролилось ни слезинки.

– В равных, что ли, условиях, я не знаю, но я… не люблю запираться с тех пор. Мне не по себе, что меня могут закрыть, пока я сплю.

Он смолк, посмотрел кругом, опустил взгляд.

– Табита… задохнулась и не пришла в себя, я не успел ей помочь. Джон Каллахан уехал после того, как похоронил всю семью. Он наложил на себя руки, я слышал от людей из резервации. А копы приехали на другой день и, вскрыв дома и трейлеры, отдали тела – ну то, что от них осталось. Там в основном было…– голос его сел. Вик откашлялся. Затем продолжил: – Там было нечего хоронить, но из пары домов вытащили обгорелые трупы, и я никогда не забуду их лица. Их тела. Их руки.

– Они похоронены здесь?

– На индейском кладбище. Отдельно ото всех. Установили один обелиск; мы с Адсилой и Джон в итоге собрали на него средства, чтобы сделать все по-человечески, но…

Он поджал губы.

Помолчав, я тихо спросила:

– Значит, Цейлон тебе не мать подарила?

– Мать?– Он улыбнулся.– Мать не подарила бы мне даже использованной зубочистки. Прости, я тогда соврал об этом.

– Ничего.– Я тихо обняла его за плечи, а затем прижалась теснее.– Это ничего, ты просто не знал что сказать.

– Я всегда не знал что сказать. А об этом тем более.

Я молча положила ладонь ему на затылок, и он опустил щеку мне на плечо. Там, на заросшем лесом Пятаке Пискатаки, мы стояли какое-то время молча.

– Почему ты не рассказал об этом той ночью?– прошептала я.– Когда снял маску?

– Я устал.– Голос его звучал глухо.– Даже я устал от той крови, что пролил. И потом. Я сожалею, что рассказал об этом сейчас, Лесли. Сама подумай, как тяжко тебе будет жить здесь, в этом городе, на этой земле, зная, что произошло.

Он оказался прав. Эта правда меня пугала. Но, отстранившись, я покачала головой и неловко улыбнулась, хотя понимала, как это было некстати:

– Что ты, нет.

– Сгореть заживо за то, что ты красный,– усмехнулся он, посмотрев мне в глаза, и моя улыбка погасла.– За то, что им нужна твоя земля. Сгореть заживо вместе с детьми, которых мы так хотим? Будем так любить, пестовать. А потом потерять все в одну ночь, как Джон Каллахан? У беды есть лицо, Лесли. Ты сбежишь от меня после этого, потому что никто этого не захочет, не захочет никогда. И я сам не остановлю тебя. Я устал брать силой то, что должен взять любовью. Это,– он поморщился и взял мою руку, коснувшись предплечья там, где сделал круговой надрез ножом, когда впервые встретился со мной в маске Вакхтерона,– было бесчестно. Это было сделано от боли и страха. Я оставил на тебе метку, которую ты должна была получить добровольно. Ту, которую ты должна была оставить на мне тоже.

– Знак, что я твоя?

– Знак, что я – твой.

Я приложила ладонь к его щеке, глядя в протравленные болью, усталые черты. Он сказал все, что было за душой; он сказал все. Он дал ответ на каждый мой вопрос.

Теперь я намеревалась дать свой.

– Дай мне нож, Виктор,– ровным голосом сказала я.

Он непонимающе нахмурился:

– Что?

– Ты плохо слышишь? Дай мне свой нож, ведь он у тебя есть.

Сузив глаза, Вик вынул перочинный ножик из заднего кармана джинсов и, помедлив, вручил мне.

– Сними куртку.

– Лесли,– тихо попросил он.– Не нужно. Никогда не нужно делать что-либо из жалости.

– К Вакхтерону или к тебе?– Мой вопрос был резким, и Вик дернулся, точно я влепила ему пощечину, а затем снял куртку, как я просила.

Я обнажила лезвие, взялась за перламутровую ручку и, придержав смуглую мускулистую руку, заметила:

– Потому что я получила ответы, которых хотела. И потому что ты мой.

– Я…

– И если ты забыл, у меня остался след этого.– Я с вызовом взглянула ему в лицо, и он замолчал.– След, что ты принадлежишь мне, отныне – навсегда. И чтобы ты не забыл, я оставлю тебе свой.

Я помедлила, прежде чем лезвие коснулось кожи, но затем, когда рана облилась кровью, мне стало тяжелее и легче одновременно. Легче – потому что я видела горькую усмешку на губах Вика. Тяжелее – потому что мне было невыносимо причинять ему хоть малейшую боль. Но, когда я убрала нож, а он со вздохом надел куртку снова, даже не собираясь вытереть кровь, кажется, мы оба получили столь нужные нам ответы.

– Если это повторится, все, что ты видишь сейчас вокруг себя,– произнесла я, положив ладонь ему на грудь,– я знаю, ты вытащишь меня. Вытащишь из любой передряги. Потому что ты Вакхтерон. И если бы я хотела быть где-то, то точно не с теми, кто швырял зажигательные смеси, а по ту сторону трейлера. Потому что ты был бы тогда на моей стороне.

Он сглотнул, привлек меня ближе и крепко обнял, и я впервые ощутила, как дрожат его руки.