Максим сидел в своём кабинете уже третий час, перебирая старые папки с документами, которые Козырев принёс ещё на прошлой неделе. За окном смеркалось, и холодный октябрьский вечер опускался на заводские корпуса. На столе перед ним лежали листы, испещрённые чертежами и расчётами это был проект противотанкового ружья Рукавишникова, в будущем закрытый постановлением маршала Кулика в 1940 году. Максим откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Перед его внутренним взором поплыли картины, которые он знал не понаслышке, а из того, что когда-то читал и изучал в другой жизни, в другом времени. Статьи, мемуары, книги, всё это всплывало в памяти, как старая киноплёнка, которую крутят на проекторе. Лето 1941 года. Пехота в окопах. Танки Гудериана, катящиеся на восток. И беспомощность солдат, которые могли противопоставить броне только бутылки с горючей смесью да связки гранат.

Максим представил себя на месте того пехотинца. Узкий, наспех отрытый окоп в суглинке. Земля мелко дрожит от работы двигателей. Воздух это не воздух, а взвесь из пыли, пота и тошнотворно-сладкого запаха горелого металла. Где-то совсем рядом, лязгая траками, надвигается серый силуэт немецкого танка. И в руках связка гранат, до которых нужно ещё добросить, или бутылка с зажигательной смесью, горлышко которой заткнуто промасленной тряпкой. Он, живой человек из плоти и крови, должен подпустить эту ревущую махину на двадцать пять метров, чтобы просто попытаться что-то сделать.

Это была главная трагедия первых месяцев войны, и Максим знал это так же точно, как то, что дважды два равно четыре. Артиллерия разбита или отступает в тылы. Авиация выжжена на аэродромах. А пехота остаётся один на один со сталью. И в этом аду, в этом отчаянии, произошло то, что историки позже назовут чудом советской мобилизационной экономики, по личному приказу Сталина конструкторы получили задание создать эффективное противотанковое ружьё. Условия были жёсткими: месяц на разработку. Никаких долгих испытаний и доводок.

Максим открыл глаза и посмотрел на лежащие перед ним чертежи. Он знал, что тогда, в той истории, за дело взялись два совершенно разных конструктора: Василий Дегтярёв и Сергей Симонов. Он помнил их ружья так же хорошо, как помнил собственное имя. ПТРД и ПТРС. Два ствола, два подхода, две философии.

ПТРД Дегтярёва это была гениальная простота. Продольно-скользящий затвор, автоматическая экстракция гильзы, отдача, которая толкает ствол с затворной группой назад. Никаких лишних движений, никакого дерганья. Открытый затвор, новый патрон и снова готов к выстрелу. В этом алгоритме нечему было ломаться. ПТРД можно было чистить, нагар и грязь просто пригоршней снега или тряпкой. Зимой, в лютые морозы, когда любая автоматика дубела, а смазка превращалась в клей, Дегтярёвское ружьё оставалось живым. Оно не предавало. Но у этой простоты была страшная цена это скорострельность. Всего восемь-десять выстрелов в минуту и то если повезет, а также полностью отбитое плечо. А за эти секунды танк успевает проехать двадцать метров. Это была лотерея. Ты должен был выиграть с одного выстрела.

ПТРС Симонова был другим. Идея была царской, зачем перезаряжать после каждого выстрела, если можно сделать магазин на пять патронов и заставить автоматику работать за счёт отвода пороховых газов. Это давало возможность высадить в приближающийся танк пять бронебойных пуль подряд за пятнадцать-двадцать секунд. Можно было не просто стрелять в силуэт, а вести прицельный огонь, ослеплять, кастрировать вражескую машину. На бумаге и на полигоне это выглядело как оружие победы. Но в реальности, в окопах, в грязи и холоде, ПТРС требовало от солдата маниакальной любви к чистоте и уходу. Газовый поршень, регулятор, пазы, всё это нужно было вылизывать. А чем смазывать, если нормального ружейного масла не было, а на морозе отработка густела в солидол? Или весенняя жижа, забивавшая газоотвод? ПТРС часто превращалось в мучительно неудобную однозарядную винтовку с ручным перезаряжанием.

Максим вспомнил одну историю, прочитанную в мемуарах ветерана. Тот описывал леденящую душу сцену: «Лежим с „Симоновым“. Немец прет. Первый выстрел сделал нормально, второй всё, клин. Затвор ни туда, ни сюда. Я его и ногой бил, и шомполом толкал. А толку? Пока я с ним возился, танк почти на траншею наехал. Спасибо второму номеру, который из своей „дегтяревской дубины“ ему в борт засадил и поджег». И это не единичный случай.

Максим усмехнулся. Он знал, что в той истории на вооружение приняли оба ружья, и это было правильным решением. Дегтярёв для необученной пехоты, для грязи и холода. Симонов для профессионалов, для тех, кто выжил и научился любить своё оружие. Но Максим помнил и третье имя, которое осталось в тени. Имя, которое не прогремело, но могло прогреметь. Николай Васильевич Рукавишников. Его самозарядное противотанковое ружьё было почти готово ещё в 1939 году. Прошло испытания, показало отличные результаты. Но кто-то из высоких чинов, говорят, сам маршал Кулик, посчитал, что броня у немцев будет слишком толстой и ружьё бесполезно. Проект закрыли. А потом началась война, и стало ясно, что основу немецкого парка составляют лёгкие и средние танки с бронёй в 30–40 миллиметров, которую правильный патрон пробивал насквозь. Но Рукавишникова уже забыли.

Максим встал из-за стола, подошёл к окну. За стеклом темнело, заводские трубы дымили, где-то вдалеке гудели лебёдки. Он знал, что в его реальности у него есть шанс исправить эту ошибку. Довести ружьё Рукавишникова до ума и запустить в серию раньше, чем немцы начнут войну. ПТРС и ПТРД были хороши, но они были созданы в спешке, в условиях, когда время было спрессовано в тиски нужды. А Рукавишников уже имел готовую конструкцию, которую нужно было просто довести до ума. Он мог дать пехоте оружие, которое сочеталось бы в себе и надёжность, и скорострельность. Кроме этого, ничего не мешает в дальнейшем изобрести и пользоваться всеми тремя оружиями.

Максим вернулся к столу, снова взял в руки чертежи. Ружьё Рукавишникова было самозарядным, с газоотводным механизмом и магазином на пять патронов. Оно было сложнее, чем ПТРД, но проще, чем ПТРС. Газовый регулятор можно было доработать, сделать его подвижным, чтобы стрелок мог чистить его без инструмента. Дульный тормоз необходимо уменьшить отдачу. Сошки надо сделать складными. Всё это было решаемо. Главное это дать конструктору время и людей.

Максим посмотрел на часы. Был вечер, но он знал, что Козырев ещё на заводе. Он взял папку с чертежами и направился в контору майора.

Козырев сидел за столом, перебирал бумаги, курил папиросу. Увидев Максима, он поднял голову.

— Егоров? Ты чего не дома?

— Разговор есть, — ответил Максим, садясь напротив. — Я хочу, чтобы ты кое-кого вызвал в Красноярск.

— Кого?

— Рукавишникова. Николая Васильевича. Конструктор противотанкового ружья.

Козырев нахмурился.

— Я слышал о нём.

— Конечно слышал, — кивнул Максим. — Ружьё хорошее, почти готовое. Я посмотрел чертежи. Если мы доведём его до ума, сможем запустить серию к весне.

Козырев помолчал, затянулся папиросой.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Сейчас в Европе танки это главная сила немцев. Пехота должна иметь возможность с ними бороться. Бутылки с зажигательной смесью это не оружие, это отчаяние.

— Хорошо, — сказал Козырев. — Я организую вызов. Он будет здесь.

— И пусть привозит свою команду, — добавил Максим. — Тех, кто работал с ним над проектом. Нам нужны люди, которые знают конструкцию изнутри.

— Сделаю, — ответил Козырев.

Максим встал, направился к двери.

— Егоров, — окликнул Козырев. — Ты уверен, что это сработает?

Максим обернулся.

— Уверен. Потому что если мы не сделаем это сейчас, то потом будем жалеть об этом.

Он вышел из конторы и направился домой. Ночь была холодной, звёздной. Он шёл по пустым улицам и думал о том, что в его реальности всё будет по-другому. Рукавишников получит свой шанс. И пехота получит оружие, которое спасёт тысячи жизней.

Дома его ждала Наталья. На столе стоял ужин, дети уже спали.

— Ты сегодня поздно, — сказала она.

— Работа, — ответил Максим. — Новое оружие.

— Опять танки?

— Нет, — сказал он. — Противотанковое ружьё. Для пехоты.

— И когда оно будет готово?

— Через несколько месяцев, — ответил Максим. — Если всё пойдёт по плану.

— А если нет?

— Значит, будем работать быстрее.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили.