Двадцать пятое декабря. Утро было морозным, солнечным. Максим проснулся в блиндаже от голоса Козырева:

— Егоров, вставай. Есть разговор.

Он быстро оделся, вышел на улицу. Мороз щипал лицо, снег искрился на солнце. Козырев стоял у штабной машины, курил, выпуская клубы пара.

— Я говорил с Москвой, — сказал он. — Нам пора возвращаться. Все образцы техники нужно отправить на Урал, в хранилище. На передовой нельзя оставлять, могут попасть к врагу.

Максим кивнул. Он знал, что этот день наступит. Испытания закончены, техника показала себя, теперь её нужно сохранить для большой войны.

— Когда отправляем?

— Сегодня. Грузим всё, что у нас есть: два Т-34–85, две «Катюши», два ПТР и САУ. Всё пойдёт в Ленинград, а оттуда прямиком эшелоном на Урал.

— А экипажи?

— Едут с нами. До Ленинграда, а потом по домам.

Максим оглядел позиции. Снег блестел, лес стоял тихий, заснеженный. Война отсюда уходила, уступая место мирной тишине.

— Тогда начинаем погрузку.

Весь день они готовили технику к отправке. Танки загоняли на платформы, крепили цепями, укрывали брезентом. «Катюши» грузили на отдельные платформы, пряча под брезентом и маскировочными сетями. ПТР упаковали в ящики, САУ на специальный транспортёр.

Максим лично проверял каждое крепление, каждую деталь.

— Смотри, чтобы не болталось, — говорил он рабочим. — Дорога долгая.

— Не болтается, — отвечали те. — Всё по инструкции.

К вечеру всё было готово. Генерал Степанов подошёл к Максиму.

— Егоров, — сказал он, — вы сделали большое дело. Ваша техника переломила ход боев на моём участке. Я буду писать рапорт в Москву.

— Спасибо, товарищ генерал, — ответил Максим. — Но главное это чтобы техника дошла до места.

— Дойдёт, — усмехнулся Степанов. — Я выделил охрану до Ленинграда.

Утром 26 декабря колонна двинулась в путь. Максим сидел в штабном грузовике, смотрел, как тают за окном заснеженные поля и леса. Козырев дремал рядом, уставший после бессонных ночей.

В Ленинград прибыли к вечеру. Технику перегрузили на железнодорожные платформы, и эшелон тронулся на Урал. Максим стоял на перроне, провожая его взглядом. Вместе с ним стояли Горлицкий, Смирнов, экипажи.

— Ну что, мужики, — сказал Максим. — Спасибо за службу. Все свободны. До встречи.

— До встречи, товарищ Егоров, — ответил Горлицкий.

Они разошлись по домам, кто куда. Максим остался с Козыревым на перроне.

— А ты? — спросил он Козырева. — Ты куда?

— В Москву. Докладывать Берии. А ты?

— Домой. В Красноярск. Жена, дети.

— Поздравляю, — сказал Козырев. — Ты заслужил.

Они пожали друг другу руки, и Козырев ушёл.

Максим стоял на перроне, смотрел на уходящий эшелон. В голове крутились мысли о том, что он оставляет на фронте, что ждёт его дома.

Он оформил билет до Красноярска на спецсамолет. Максим смотрел в окно на снежные просторы, вспоминая всё, что пережил за последние недели: бои, испытания, напряжение.

Вскоре он был в Красноярске. Он вышел из самолёта, вдохнул знакомый воздух, и улыбнулся.

Дома его ждали Наталья и дети. Он бежал по улице, не чувствуя усталости. Дверь открыла Наталья, и они обнялись.

— Я вернулся, — сказал он. — Навсегда.

Она плакала, но улыбалась.

— Мы ждали тебя, — ответила она.

В доме пахло пирогами. Дети выбежали навстречу.

— Папа! — закричал Ванятка. — Ты приехал!

— Приехал, — ответил Максим, подхватывая его на руки. — И привёз вам подарки.

Вечером, когда дети уснули, Максим и Наталья сидели на кухне, пили чай.

— Новый год будем встречать дома, — сказал он. — Тихо, по-семейному.

— Я так рада, — ответила она. — Ты больше никуда не уедешь?

— Пока нет, — ответил он. — Но война ещё не закончилась. Нам нужно готовиться.

Он знал, что впереди будут новые испытания, но сейчас он был дома, с семьёй. И это было главное.

Тридцатое декабря выдалось тихим, снежным. Максим проснулся поздно, впервые за долгие месяцы он позволил себе не вскакивать затемно, а полежать, слушая, как за окном поскрипывает снег и где-то вдалеке лают собаки. Наталья уже хлопотала на кухне, пахло пирогами и хвоей.

— Доброе утро, — сказал он, выходя из спальни. — Ты чего так рано?

— Готовлюсь, — ответила она, улыбаясь. — Завтра Новый год. У нас будут гости. Все, кого ты звал: Кошкин с женой, Воронцов, Кузьмин, Федотыч, Кравченко, Соколов. Козырев обещал приехать из Москвы, если успеет. Горлицкий с семьёй. И Лосев с Касаткиным. Мы решили, что все наши должны быть вместе.

Максим улыбнулся. Ему было тепло на душе. После фронта, после войны, после всех испытаний, снова оказаться дома, среди близких, было настоящим счастьем.

— Я помогу, — сказал он.

В следующие два дня они вместе украшали дом. Елку поставили в углу большой комнаты, увешали её самодельными игрушками, мишурой и гирляндами. Наталья испекла пироги, нарезала салаты, достала из погреба соленья и варенье. В доме запахло мандаринами.

Максим отправился на рынок за подарками. Для Ларисы он купил куклу, для Ванятки книгу про танки, для Натальи — пуховый тулуп, который она давно хотела. Для себя он прихватил бутылку хорошего коньяка, для тоста «за будущее».

Вечером 31 декабря в доме было многолюдно. Гости собирались, шумели, смеялись. Дети бегали по комнатам, разглядывая ёлку. На столе уже дымились тарелки с едой, блестели рюмки, искрилась новогодняя атрибутика.

Козырев приехал позже всех, запыхавшийся, но счастливый.

— С Новым годом, друзья! — крикнул он с порога. — Я успел!

— Проходи, раздевайся, — сказал Максим, обнимая его. — Мы уже начали без тебя, но главный тост оставили.

Все расселись за столом. Максим поднял бокал.

— Товарищи, друзья, — сказал он. — Этот год был трудным. Мы начали его с нового завода, с новых проектов. Мы пережили войну с Финляндией, испытали нашу технику в бою. Мы потеряли одних, нашли других. Мы сделали многое. Но я знаю, что главное ещё впереди. Я хочу поднять этот тост за вас, за вашу веру в наше дело. За то, чтобы следующий год был мирным, но если нет, то чтобы мы были готовы. За победу!

— За победу! — ответили все.

Выпили, закусили. Разговоры потекли тёплые, неспешные. Федотыч рассказывал байки о старых заводах, Кошкин с женой делились семейными новостями, Горлицкий обсуждал с Козыревым планы на будущее.

Дети открыли подарки. Лариса визжала от радости, Ванятка уже листал книгу про танки, не отрываясь.

К полуночи все вышли на улицу, смотреть салют. Над Красноярском взлетали огни, разноцветные вспышки. Максим стоял рядом с Натальей, обнимая её за плечи, и смотрел в звёздное небо.

— С Новым годом, — сказал он тихо.

— С Новым годом, — ответила она. — Пусть он будет счастливым.

— Я постараюсь, — сказал он.

Когда гости разошлись, Максим сидел на кухне, пил чай и думал о будущем. Завтра, второго января, они должны были подвести итоги года и определить цели на следующий год. Многое было сделано, но многое ещё предстояло. САУ, ПТР, связь, ночное видение, «Катюши», всё это требовало доработки, серийного производства, подготовки к большой войне.

Он знал, что 1940 год будет решающим. И он был готов.

Второе января тысяча девятьсот сорокового года выдалось морозным и ясным. За окнами дома, где жил Максим, искрился снег, дымили трубы заводских корпусов, а в комнате, где собрались его люди, было тепло и тесно. На столе лежали стопки бумаг, чертежи, отчёты: итоги целого года работы. Максим стоял у доски, на которой была начерчена схема завода с распределением цехов, и ждал, когда все усядутся.

Кошкин, Воронцов, Кузьмин, Соколов, Кравченко, Рукавишников, Горлицкий, Касаткин, они все были здесь. Даже Федотыч пришёл, хоть и не любил больших собраний.

— Товарищи, — начал Максим, оглядывая присутствующих. — Прошёл 1939 год. Год трудный, год важный. Мы начинали с одного цеха, а закончили девятью. Мы создали новые виды оружия, провели испытания на фронте, собрали команду, которая способна на многое. Теперь давайте подведём итоги.

Он подошёл к доске, взял мел и начал записывать цифры.

— Первый и второй цеха это производство Т-34–85. Запущена серия. Собрано шестьдесят семь танков из запланированных ста пятьдисяти. План на 1940 год триста плюс долг за прошлый год. Это минимум.

— Третий цех это Т-34–57. Заложено пять машин, готовы девять. Это истребители танков, снайперские машины. План на год пятьдесят.

— Четвёртый и пятый цеха — «Катюши». Собрано двадцать установок, ещё десять в работе. План необходимо двести установок к концу года.

Максим перевёл дух, взглянул на собравшихся.

— Шестой цех это САУ. Один опытный образец прошёл боевые испытания на фронте. Замечания внесены, доработки идут. План на год пятьдесят машин.

— Седьмой цех это ПТР Рукавишникова. Пятьдесят ружей готовы, ещё сто в работе.План необходимо пятьсот к концу года.

— Восьмой цех это связь. Двадцать радиостанций нового типа готовы, ещё двадцать в работе. План необходимо пятьсот.

Он положил мел, повернулся к собравшимся.

— Это то, что мы сделали за год. Не всё, что обещали. Танков вместо обещанных ста пятидесяти у нас шестьдесят семь. «Катюш» вместо пятидесяти всего двадцать. Но мы сделали главное, мы создали базу. Теперь дело за количеством.

— Прибор ночного видения, который в разработке, — Ты, Касаткин, отвечаешь за него. К лету должен быть готов.

— А что с полигоном и училищем? — спросил Воронцов.

— Полигон достроен, училище готовится к открытию. К весне начнём подготовку экипажей.

Максим обвёл всех взглядом.

— Теперь о целях на 1940 год. Мы должны довести до ума всё, что начали. Т-34–85 триста машин. «Катюши» двести. САУ пятьдесят. ПТР пятьсот. Связь пятьсот. И прибор ночного видения. Это минимум.

Все разошлись, но Максим попросил Рукавишникова остаться. Когда дверь за последним закрылась, он сел напротив конструктора.

— Николай Васильевич, — сказал он, — у меня есть идея. Оружие, которое может изменить ход возможной войны. Не менее важное, чем ваше ружьё.

Рукавишников насторожился.

— Какое?

— Одноразовое противотанковое оружие, которое может использовать любой солдат. Лёгкое, дешёвое, эффективное. Если мы создадим его сейчас, до войны, мы дадим пехоте возможность уничтожать танки с близкого расстояния. Без артиллерии, без ПТР, просто из окопа.

Рукавишников задумался.

— Это сложно. Нужен реактивный двигатель, кумулятивный заряд, стабилизация. И всё это должно быть дешёвым.

— Я знаю, — ответил Максим. — Но у нас есть время. И у нас есть ты.

Он достал лист бумаги, начал рисовать.

— Вот, смотри. Труба такая пусковая. Внутри будет реактивный снаряд с кумулятивной боевой частью. Принцип безоткатный. Стреляет с плеча. Дальность до тридцати метров. Бронепробиваемость до ста миллиметров.

Рукавишников склонился над рисунком.

— Интересно, — сказал он. — Но как сделать стабилизацию? Чтобы снаряд не кувыркался?

— Хвостовое оперение. Раскрывается после вылета из трубы. Или нарезка на стволе, как у миномёта.

— А пороховой заряд?

— Порох можно использовать тот же, что для «Катюш». Реактивный. Только меньше.

— А взрыватель?

— Ударный. При встрече с броней.

Рукавишников долго молчал, изучая набросок.

— Это возможно, — сказал он наконец. — Но нужно время. И люди.

— Время есть, — ответил Максим. — До лета сорок первого. Людей я дам. Ты будешь главным конструктором. Возьмёшь себе команду из самых толковых. И сделаешь этот фаустпатрон.

— какой еще фаустпатрон?Название какое дадим? — спросил Рукавишников.

— да это я так, о своем. РПГ, — сказал Максим. — Ручной противотанковый гранатомёт. Или что-то в этом роде. Название придумаем позже.

Они сидели ещё долго, обсуждая детали. Рукавишников записывал, задавал вопросы, спорил.

— Нам нужен будет полигон для испытаний, — сказал он.

— Полигон есть, — ответил Максим. — И танки-мишени. И люди, готовые работать.

К полуночи у них был готов план работы. Максим поднялся, пожал руку конструктору.

— Спасибо, Николай Васильевич. Я знал, что ты справишься.

— Я ещё не справился, — усмехнулся тот. — Но я попробую.

Поздно ночью, когда все разошлись, Максим сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно на заснеженный город.

Третье января. Утро было морозным, солнечным. Максим сидел в своём кабинете, перебирая бумаги, и чувствовал, как голова гудит от цифр. Шестьдесят семь танков за год. Это было хорошо, но недостаточно. Война приближалась, и каждый месяц промедления мог стоить тысяч жизней. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и попытался представить, как можно ускорить производство.

И вдруг его осенило. Сварка. В его времени, в той истории, которую он знал, метод автоматической сварки под флюсом, разработанный Евгением Патоном, позволил увеличить выпуск танков в разы. Он вспомнил цифры: трудоёмкость изготовления корпуса Т-34 снизилась в восемь раз, производительность выросла более чем в пять раз. И всё это благодаря человеку, который к 1939 году уже разработал основы автоматической сварки под флюсом.

Максим открыл глаза, взял лист бумаги и начал записывать то, что помнил. Автоматическая сварка под флюсом, сварочные головки, флюс АН-1 всё это уже существовало в лабораториях Патона. Нужно было только перенести технологию на завод, адаптировать её для броневых сталей и запустить в серию.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на дымящие трубы завода. В голове созрело решение. Он не хотел забирать славу у Патона, как когда-то сделал с Кошкиным. Он хотел позвать его сюда, на Красмаш, чтобы вместе довести технологию до ума и внедрить её на производстве. Это будет честно, правильно и эффективно.

Он взял трубку, набрал номер Козырева.

— Козырев, мне нужен человек. Евгений Оскарович Патон. Он в Киеве, в Институте электросварки. Найди его, пригласи на завод. Это срочно.

— Опять новый проект? — усмехнулся Козырев.

— Проект, который спасёт тысячи жизней. И сэкономит нам годы.

Через три дня Патон прибыл в Красноярск. Максим встретил его на вокзале. Учёный оказался высоким, суховатым, с седой бородой и внимательными, проницательными глазами. Ему было уже почти семьдесят, но он держался прямо и бодро.

— Евгений Оскарович, — сказал Максим, пожимая руку. — Спасибо, что согласились приехать.

— Ваше приглашение было настойчивым, — ответил Патон. — Говорят, вы делаете танки. И вам нужна сварка.

— Не просто сварка. Автоматическая сварка под флюсом. Я знаю, что вы работаете над этим методом. И я знаю, что он может изменить производство.

Патон прищурился.

— Откуда вы знаете о моих работах?

— У меня хорошая разведка, — улыбнулся Максим. — Но дело не в этом. Я хочу, чтобы вы приехали на завод и помогли нам внедрить эту технологию. Мы будем делать это вместе. И ваше имя останется за методом.

Патон долго молчал, потом кивнул.

— Покажите мне ваш завод.

Они поехали на Красмаш. Максим провёл Патона по цехам, показал стапели, сварщиков, работающих вручную. Учёный смотрел внимательно, иногда качал головой.

— Медленно, — сказал он. — Слишком медленно. И качество швов нестабильно.

— Знаю, — ответил Максим. — Потому мы и хотим внедрить вашу технологию.

Они остановились во втором цехе. Здесь было свободное место, где можно было установить оборудование для экспериментов.

— Вот здесь мы будем работать, — сказал Максим. — Я выделю вам лучших сварщиков, дам всё необходимое. Вы будете главным.

— А вы? — спросил Патон.

— Я буду рядом. Учиться.

Патон усмехнулся.

— Неожиданно. Обычно начальники не хотят учиться.

— Я необычный начальник, — ответил Максим. — Пойдёмте, я покажу вам чертежи.

В следующие дни они работали вместе. Патон развернул оборудование: сварочные головки, аппараты для подачи флюса, источники питания. Максим помогал, подавал инструмент, иногда сам вставал к станку.

— Смотрите, — говорил Патон, показывая на дугу. — Под слоем флюса дуга горит стабильнее. Шов получается ровным, без пор. И скорость сварки в пять раз выше ручной.

Максим смотрел, запоминал.

— А как быть с броневыми сталями? — спросил он. — Они же капризные.

— Мы подберём состав флюса, — ответил Патон. — И режимы сварки. Это вопрос времени.

— Времени у нас немного, — сказал Максим.

Испытания начались через неделю. Патон и его команда установили первые сварочные автоматы во втором цехе. Они варили пробные швы на броневых листах, проверяли прочность, корректировали режимы.

Максим стоял рядом, смотрел, как искры летят из-под флюса, как ровно ложится шов.

— Получается, — сказал он.

— Получается, — подтвердил Патон. — Ещё немного, и можно будет внедрять в первом цехе.

— А когда?

— Через месяц.

Максим кивнул.

— Хорошо. Я подготовлю первый цех.

Вечером он вернулся домой уставший, но довольный. Наталья накрыла ужин, дети уже спали.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили.

Он знал, что метод Патона станет прорывом. И он был рад, что не присвоил себе чужую славу, а позвал автора и работал с ним вместе. Теперь у них было всё, чтобы победить.