Третье сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось хмурым, с низкими тучами и мелким моросящим дождём. Москва встретила Максима серостью и суетой. Он прилетел самолётом, впервые за долгое время, по спецвызову Козырева, который вручил ему билет прямо в Красноярске, на заводе, сказав только: «Берия ждёт. Срочно. Не вздумай отказываться». Максим не отказался, отказываться от приглашения наркома внутренних дел было себе дороже.

Самолёт был военным, старым, тряским. Летели долго, с пересадкой в Новосибирске. Максим сидел у иллюминатора, смотрел на бескрайние поля и леса, уходящие вниз. Вспоминал, как несколько лет назад он ехал на танке в Москву, гордый, уверенный, не знающий, что его ждёт. Теперь он возвращался сюда снова, но уже другим человеком. Прошедшим лагеря, потери, предательство. И победившим.

Думал о том, что в Европе уже третий день идёт война. Польша истекает кровью, немецкие танки неудержимо катятся на восток. Англия и Франция формально объявили войну Германии, но на Западном фронте пока тихо. Французские солдаты играют в футбол, а немецкие инженеры достраивают укрепления. «Странная война», — вспомнил Максим название, которое дадут этому периоду историки. Всё шло по той истории, которую он знал. Всё, кроме одного: у него теперь был танк, полигон, цеха и, главное, доверие власти. И он был намерен использовать это доверие на полную катушку.

Прилетев в Москву вместе с Козыревым майор отправился переодеться в парадную форму.

— Егоров, — сказал он, выйдя из кабинета при военном аэропорту, — времени мало. Берия ждёт. Поехали. По дороге расскажешь, как у нас там дела.

Машина с затемнёнными стёклами быстро домчала нас до Кремля. По пути Максим коротко доложил обстановку: завод работает, новые станки прибыли, люди обучены, первый образец Т-34–85 готов, испытания прошли успешно. Козырев слушал, кивал, иногда переспрашивал детали, хотя и так это прекрасно все знал, так как все время не отходил от Максима, но нужно проговорить речь для Берии.

— А связь? — спросил он. — Та система, что Соколов разработал?

— Работает, — ответил Максим. — Но нужна доработка. И массовое производство. Без неё танки останутся глухими. А в бою это смертельно.

— Доложу Берии, — сказал Козырев. — Сам знаешь, радиозаводы в Москве еле дышат. Но может, выделят.

Вокруг были одни молчаливые охранники, строгие коридоры. Максим шёл за Козыревым, стараясь не оглядываться по сторонам, но внутренне холодел, он вспоминал Ежова, свои допросы, камеру, запах страха, смерти. Теперь всё было иначе. Он шёл не как обвиняемый, а как приглашённый эксперт. Но осадок оставался.

В кабинете Берии было душно, пахло махоркой. Нарком сидел за столом, изучал какие-то бумаги, поднял голову, когда они вошли.

— Садитесь, Егоров, — сказал он своим характерным, слегка растягивающим гласные голосом. — Докладывайте. Только без воды. Цифры, факты, сроки.

Максим начал рассказ. О танке, об испытаниях, о полигоне, о готовности завода к серийному выпуску. Говорил сжато, без лишних эмоций, оперируя цифрами и фактами. Берия слушал, не перебивая, изредка делал пометки в блокноте. Козырев стоял чуть поодаль, тоже слушал, но иногда поглядывал на дверь, видимо, ждал кого-то ещё.

— Неплохо, — сказал Берия, когда Максим закончил. — Но этого мало. Война в Европе. Гитлер не остановится. Вы это понимаете?

— Понимаю, я когда в первый раз был здесь, сам предупреждал об этом, но мне кажется мне не особо поверили— ответил Максим. — Потому и торопил.

— Торопили, — усмехнулся Берия. — Успели?

— Успели. Танк готов. Полигон работает. Люди обучены. Осталось запустить серию.

— И сколько машин сможете дать до конца года? — спросил Берия, закуривая папиросу.

— Сто пятьдесят, если будут материалы и станки, — ответил Максим. — А в следующем году не меньше пятисот.

Берия хмыкнул, пустил дым в потолок. Хотел что-то сказать, но в этот момент дверь кабинета открылась без стука. На пороге стоял Сталин. Вождь был в простом кителе, без наград, брюки заправлены в сапоги. Он курил трубку и смотрел на присутствующих с непроницаемым лицом. Все встали.

— Сидите, сидите, — сказал Сталин, проходя к креслу и садясь. — Я услышал, что у вас тут интересный разговор. Решил послушать. Продолжайте, товарищ Егоров. Не стесняйтесь.

Берия подвинул ему папку с отчётом. Сталин полистал, задержал взгляд на цифрах, потом поднял глаза на Максима.

— Егоров, — сказал он, — вы уже однажды удивили меня. Танк ваш воюет на Халхин-Голе. Я слышал, Жуков в восторге. Говорит, что без вашей машины не было бы такой победы. А теперь вы говорите, что сделали новый?

— Усовершенствованный, товарищ Сталин, — ответил Максим. — Т-34–85. Пушка восемьдесят пять, броня усилена, двигатель форсирован. Плюс новые системы связи и сигнализации. И ходовая часть переработана.

— Восемьдесят пять? — переспросил Сталин. — А семьдесят шесть уже не годится?

— Годится, — ответил Максим. — Но война показала: нужен запас. Немцы делают тяжёлые танки. На Халхин-Голе мы воевали с японцами, у них техника слабее. С немцами будет сложнее. Мы должны быть готовы пробивать любую броню.

— Откуда вы знаете, что немцы делают? — прищурился Сталин.

— Разведка, — нашёлся Максим. — И открытые источники. Гудериан пишет книги. Там всё изложено.

Сталин усмехнулся, выпустил клуб дыма.

— Вы, Егоров, всё читаете. Хорошо. Допустим. А что с производством? Где будете делать эти танки?

— На Красмаше, — ответил Максим. — Там есть место, люди, станки. Но нужно расширять. Все девять цехов завода, если мы их получим, можно распределить под разные задачи.

— Девять цехов, — задумчиво произнёс Сталин. — Это много. Вы потянете?

— С хорошими помощниками потяну, — твёрдо сказал Максим. — У меня есть Кошкин, Воронцов, Кузьмин, Соколов. И Козырев, который решает любые проблемы.

Сталин посмотрел на Козырева, тот кивнул.

— Хорошо, — сказал вождь. — Берия, я распорядился передать Егорову все цеха Красмаша. Всё, что есть. Пусть строит. И не только танки. Нам нужны самолёты, пушки, снаряды. Война близко. Но, как я понял, Егоров не авиатор.

— Не авиатор, — согласился Максим. — Но я могу наладить производство моторов, радиостанций, реактивных миномётов. А авиацию пусть делают в других местах. Моя стихия это земля.

Сталин кивнул.

— Тогда так. Красмаш становится вашим. Берия оформит приказ. Козырев будет помогать. А вы, Егоров, докладывайте лично мне раз в месяц. О ходе работ, о проблемах, о нуждах. Понятно?

— Так точно, товарищ Сталин.

— И вот ещё что, — добавил Сталин, затягиваясь трубкой. — Я наслышан о вашем полигоне. Говорят, хорошее место. Трасса, стрельбище, вышки. А не хотите сделать при нём училище? Для танкистов. Чтобы они учились не на ходу, а заранее, пока ещё есть время.

Максим удивился. Он сам об этом думал, но не ожидал, что Сталин предложит первым.

— Я уже рассматривал такой вариант, товарищ Сталин, — ответил он. — При полигоне есть свободное место. Можно построить казармы, классы, мастерские. Пригласить инструкторов из военных училищ. И готовить экипажи прямо на месте, на той технике, на которой им воевать.

— Сколько времени займёт? — спросил Сталин.

— До конца года управимся, если помогут с материалами и людьми.

— Помогут, — Сталин посмотрел на Берию. — Лаврентий Павлович, проследите.

— Слушаюсь, — ответил Берия, хотя в его голосе слышалось лёгкое недовольство, видимо, он не любил, когда ему указывали, даже если это был Сталин, но это был не Ежов, он не станет тихо мстить.

— А теперь о цехах, — продолжил Сталин, возвращаясь к карте на столе. — Вы говорили о девяти. Как их распределите?

Максим взял карандаш, набросал схему.

— Вот, смотрите, товарищ Сталин. Первый и второй цеха они полностью под Т-34–85. Там будут сборочные линии, стапели, склады комплектующих. Третий цех под Т-34–57. Это истребители танков, пушка пятьдесят семь миллиметров, длинноствольная, высокая бронепробиваемость. Сделаем около сотни таких машин для особых случаев.

— Пятьдесят семь, — задумчиво повторил Сталин. — Не маловато?

— Для пробития лобовой брони немецких тяжёлых танков в самый раз, — ответил Максим. — Восемьдесят пять миллиметров справляется с пехотой и лёгкой техникой, а пятьдесят семь с броней.

— Хорошо, — кивнул Сталин. — Дальше.

— Четвёртый и пятый цеха под «Катюши». Реактивные миномёты. Оружие залпового огня, которое немцы не ждут. Мы их почти довели до ума до ареста. Теперь нужно восстановить производство и наращивать объёмы.

— Я слышал о ваших «Катюшах», — заметил Сталин. — Берия докладывал. Говорят, впечатляет.

— Будет впечатлять, — пообещал Максим. — Если дадите развернуться.

— Шестой цех под самоходные артиллерийские установки. САУ. Тяжёлые пушки на гусеничном ходу. Для поддержки пехоты и борьбы с укреплениями. У нас их пока нет, а у немцев скоро появятся.

— САУ? — переспросил Сталин. — Это что-то новое.

— Не новое, но эффективное, — ответил Максим. — Пушка калибра сто двадцать два миллиметра на шасси танка. Бьёт по дотам, по скоплениям врага, по колоннам.

— Делайте, — сказал Сталин. — Седьмой цех?

— Седьмой под двигатели. Мы завозим их из Харькова, но это надолго. Лучше производить самим. Тем более что технология В-2 и самые последние вариации уже отработана. Пригласим специалистов с харьковского завода, они обучат наших, плюс надеюсь, что создадим что-то совершенно безумно новое.

— А не боитесь, что немцы узнают? — спросил Берия.

— Узнают в любом случае, — ответил Максим. — Но к тому времени мы уже наладим выпуск. Важно не отстать.

— Восьмой цех под радиостанции, — продолжал Максим. — Современные, малогабаритные, с УКВ-диапазоном. Чтобы каждый танк имел связь. Без неё армия слепа и глуха. На Халхин-Голе это показало.

— Радиостанции, — задумчиво произнёс Сталин. — У нас есть заводы, которые их делают.

— И они не справляются, — твёрдо сказал Максим. — Нужны новые, надёжные, которые не боятся тряски. Я знаю конструкцию. Соколов, мой молодой инженер, уже сделал макет. Надо довести до ума и запустить в серию.

— Соколов? — переспросил Сталин. — Тот самый, сын репрессированного?

— Да, — ответил Максим. — Но он талантлив. И верен стране.

Сталин помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Пусть работает. Сын за отца не в ответе. А девятый цех?

— Девятый под перспективные разработки. То, что появится завтра. Новые пушки, новые бронесплавы, новые двигатели. Чтобы не изобретать велосипед, а сразу внедрять передовые идеи.

— Вы их уже знаете, — усмехнулся Сталин.

— Предполагаю, — ответил Максим. — На то я инженер.

Сталин встал, прошёлся по кабинету. Берия и Козырев тоже поднялись. Максим остался сидеть, не зная, как поступить. Сталин посмотрел на него.

— Егоров, — сказал он, — вы всегда ставите жизнь выше экономии. За это я вас и ценю. — Он повернулся к Берии. — Лаврентий Павлович, проследите, чтобы все распоряжения были выполнены в срок. И чтобы Егорову не мешали. Ещё раз вмешается кто-то из партийных, то вы лично ответите.

— Слушаюсь, — козырнул Берия.

— Козырев, — продолжил Сталин, — вы отвечаете за безопасность Егорова и его завода. Чтобы ни один шпион не прошёл. Чтобы ни одна бумажка не уплыла. Понятно?

— Понятно, товарищ Сталин, — ответил Козырев.

— Ну а вы, Егоров, — Сталин подошёл к нему, заглянул в глаза. — Не подведите. Страна ждёт от вас танков. И не только танков. Всего, что вы придумаете.

— Не подведу, — твёрдо сказал Максим.

Сталин кивнул и вышел. В кабинете повисла тишина. Берия долго смотрел на дверь, потом перевёл взгляд на Максима.

— Ну что, Егоров, — сказал он, — получили карт-бланш. Прямо из рук вождя. Не многие такого удостаивались. Помните, что за этим стоит.

— Помню, — ответил Максим. — Не дам повода.

— Смотрите, — Берия взял папиросу, закурил. — Козырев, проводите Егорова. И завтра же в Красноярск. Работы непочатый край.

Через час они с Козыревым уже были на улице. Дождь кончился, выглянуло солнце. Максим глубоко вдохнул московский воздух сырой, но свежий.

— Ну и денёк, — сказал он.

— Это только начало, — ответил Козырев. — Теперь у тебя не просто цеха. У тебя целая империя. Девять цехов, полигон, училище. Рабочих тысячи. И Сталин на связи.

— Знаю, — ответил Максим. — Страшно и радостно одновременно.

— Главное — не зазнавайся, — усмехнулся Козырев. — Берия этого не прощает.

— Не зазнаюсь, — пообещал Максим.

Он посмотрел на часы. Время было ещё не позднее, и вдруг, после всех этих кремлёвских коридоров и кабинетов, захотелось просто пройтись по Москве, вдохнуть её воздух, почувствовать себя не просителем и не зэком, а обычным человеком.

— Козырев, — сказал он, — а давай не сразу в гостиницу? Пройдёмся немного. Я здесь уже давно не был. Да и никогда, если честно, по-человечески не гулял.

Козырев удивлённо поднял бровь, но кивнул.

— Дело твоё, Егоров. Только без глупостей. Охрана будет рядом, но на расстоянии. Не обижайся, порядок такой.

— Не обижаюсь, — ответил Максим.

Они пошли по улице Горького, тогда она ещё носила это имя. Москва шумела, сверкала огнями. Витрины магазинов манили прохожих. Максим остановился у универмага.

— Зайдём? — спросил он. — Хочу подарки детям и Наталье купить. Я ведь почти ничего им не привожу. Всё работа, работа.

— Зайдём, — усмехнулся Козырев. — Ты, Егоров, с женщинами не умеешь. Подарок это важно. Сам знаешь, жена есть жена.

В универмаге было людно. Максим долго выбирал: для Ларисы куклу с фарфоровым лицом и плюшевого мишку, для Ванятки книгу про танки с картинками и модель самолётика. А для Натальи… он растерялся. Что дарить женщине, которая ждала его три года, верила, не бросила, когда все отворачивались?

— Возьми шёлковый платок, — посоветовал Козырев, указывая на витрину с яркими тканями. — Женщины такое любят.

— А ты, я смотрю, знаток, — усмехнулся Максим.

— Был женат, — коротко ответил майор.

Максим купил платок, синий, с золотой каймой, мягкий, как облако. Продавщица упаковала его в коробку, перевязала ленточкой. Потом они зашли в кондитерскую, взяли коробку конфет и пирожных. Козырев всё пытался заплатить, но Максим настоял на своём.

— Мне со Сталиным не каждый день разговаривать, — сказал он. — Деньги есть. Потрачу с удовольствием.

На улице снова пошёл мелкий дождь. Максим поднял воротник, прижал свёртки к груди. Они дошли до гостиницы «Москва», где Козырев заранее забронировал номера. Но Максим не спешил заходить. Стоял, глядя на огни города, на Кремль, на звёзды, которые прятались за тучами.

— Знаешь, Козырев, — сказал он, — а я в первый раз в Москве не смотрю по сторонам. Всё некогда было. То в Кремль, то в лагерь… А город-то красивый. И люди другие. Не такие, как в Сибири. Спокойнее, что ли.

— Москва — столица, — ответил Козырев. — Здесь всегда так. А ты что, думаешь переезжать?

— Думаю, — честно признался Максим. — Детям здесь школа лучше, Наталье работа. Да и заводами из Москвы управлять сподручнее. Но пока нет. Надо довести дело в Красноярске до ума. А там видно будет.

— Смотри, — сказал Козырев. — Переезд — дело хлопотное. Но если захочешь, то помогу. Берия не откажет.

— Спасибо, — ответил Максим. — Но не сейчас.

Они зашли в гостиницу. В номере было тепло, пахло свежим бельём. Максим разложил покупки на столе, полюбовался. Кукла смотрела на него фарфоровыми глазами, мишка улыбался. Он вдруг остро почувствовал, как соскучился по дому, по детскому смеху, по Натальиным пирогам. И Москва показалась чужой, несмотря на всю её красоту.

— Нет, — сказал он вслух. — Не перееду. Сибирь это моё место. А Москва пусть остаётся столицей.

Он лёг на кровать и долго ещё слушал, как за окном шумит город, в котором он мог бы жить, но не захотел.

А утром самолёт до Красноярска. Домой.

А в Европе всё ещё шла война.