1 — 2 декабря 1859 года

Москва. Особняк графа Строганова

— Мальчишка! — пошипел тихо князь Вяземский, который до этого подходил знакомиться с двумя прекрасными барышнями, с чего-то предпочитавших общество этого неотесанного юноши. — Какой же он дворянин, если не знает элементарных норм приличия?

— Смотрю, вас его слова задели, — также тихо заметила Елена Долгорукова.

Да, в светском обществе было принято общаться в основном на французском. Что не означало, будто никто из присутствующих не знал русского языка. Но русский был для общения с «чернью» — мелкими приказчиками, чиновниками и слугами. Нередко даже в кругу семьи чаще пользовались французским — чтобы слуги не подслушивали, о чем разговаривают господа. Не удивительно, что незнание молодым человеком этого языка в головах присутствующих автоматически перевело его в разряд той самой «черни». «Не дворянин» — вот что стали говорить гостям те, кто первым попытался завести диалог с юношей. И каково было их удивление, когда пришедшие позже офицеры из свиты контр-адмирала поделились, что парень-то оказывается благородных кровей. Да, род у него молодой и провинциальный, но это же не повод наплевать на этикет? Наоборот, молодые рода обязаны снизу вверх смотреть на старые и тянуться к их уровню!

Впрочем, развить разговор у Вяземского не получилось. Уж слишком громкой была песня, которую исполнял этот наглый выскочка из провинции. Тут или кричать, чтобы тебя услышали, нарушая тем самым этикет, или дождаться окончания выступления. Естественно недовольный князь выбрал второе. Он же не какой-то невежда Винокуров!

Долгорукова в этот момент думала об ином. Дерзость юноши пришлась ей по вкусу. Не забитый и томный мальчик, но муж. Да, не умеет подать себя в обществе, но это проходящее. Опыт ему просто нужен. К тому же не дурен собой и талантлив.

«Вполне можно стать его доброй феей», — с полуулыбкой на лице размышляла дама.

Наличие невесты рядом, о чем проговорился Вяземский, женщину ничуть не смущало. Подумаешь! Она и сама замужем, но когда это мешало иметь душевного друга? А то и не одного? Главное — приличия соблюдать. Никаких откровенных сцен на публике, и подобный роман не нужно выносить дальше спальни. Даже если общество узнает, а оно обязательно узнает, о наличии такого «друга», то лишь понимающе улыбнется. Порицается только наживать на стороне дитя, да ходить с таким другом под ручку, когда муж рядом.

Тут исполнение песни завершилось, и зал на несколько секунд погрузился в тишину. Которую разорвали аплодисменты со стороны присутствующих офицеров. Вот уж кого задела за живое песня и привела в полный восторг! Тем контрастнее смотрелся Вяземский и другие гости, не принадлежащие к флоту и военной службе в целом. Большинство из них оценивало не песню, а прозвучавшие перед ней слова юноши. И теперь они думали, как с ним поступить.

* * *

Пока пел, я смог немного успокоиться. Словно выплеснул через слова все скопившееся внутри напряжение. Тем более что и сама песня тому способствовала. После завершения исполнения зал отреагировал ожидаемо. Свита Краббе нам аплодировала, на лицах офицеров была гордость за описанное событие и причастность к флоту. А вот гражданские гости Сергея Григорьевича имели кислые лица. Далеко не все, но многие. Зал кстати никто из них не покинул, как я предлагал. Некоторые так еще и вяло похлопали, поглядывая на офицеров.

По завершению среди гостей начались шепотки, а я скомандовал своей труппе собираться.

— Не будем задерживаться и мешать дорогим гостям отдыхать, — с не малым сарказмом произнес я. — Григорий Лукьянович, вам и вовсе сейчас лучше лежать в комнате и набираться сил. Доктора я вам вызову.

Тишков лишь хмуро кивнул, не споря. Состояние у него и правда было не очень, раз даже сил съязвить или отказаться не осталось.

— Я ухожу. Вы со мной? — повернулся я к подошедшим сестрам.

— Конечно, — хмуро кивнула Настя.

— Куда уж мы без тебя, — грустно хмыкнула Аня.

Но ее грусть была не из-за пророчества, а от того, как начался этот прием. Это чувствовалось в ее тоне.

Однако быстро уйти мне не удалось. Пока слуги помогали труппе собирать инструменты, ко мне подошел Николай Карлович.

— Роман, отойдем подышать к окну? Тут и без тебя разберутся.

Я молча кивнул и прошел с Краббе к приоткрытому окну. Мы встали так, чтобы нас прикрывала тяжелая портьера, после чего адмирал заговорил.

— Роман, что это был за перфоманс перед второй песней? Ты хоть понимаешь, в какое неудобное положение поставил и меня, как твоего поручителя, и нашего гостеприимного хозяина?

— Про Сергея Григорьевича я ничего дурного не говорил, — нахмурился я.

— Ты взял на себя дерзость предложить гостям покинуть дом графа! — процедил адмирал. — Это позволительно только хозяину или тому, кто выше его по положению. Ты кем себя возомнил-то⁈

Николай Карлович не повышал голос, но его тон был холоден, а глаза сузились от гнева.

— Перед Сергеем Григорьевичем я извинюсь, — спокойно выдержал я взгляд мужчины. — Но кроме предложения «лишним» уйти, разве в моих словах было хоть что-то скверное?

— Да ты же буквально обвинил всех, кто не принадлежит к воинскому сословию, в невежестве! Усомнился в их знаниях, да еще и в чувстве патриотизма!

— Я сказал о сложившемся у меня впечатлении, — парировал я слова Краббе. — Сложно, знаете ли, чувствовать нечто иное, когда к тебе сначала обращаются на французском языке, а как узнают, что я им не владею, смотрят презрительно, да еще высокомерно не переходят на русский язык. Это простительно иностранцам, что могут не знать нашей речи. Но меня намеренно оскорбляли. И тем, что разговаривали в моем присутствии на незнакомом мне языке, и уже напрямую в присутствии моей невесты. По-вашему, я должен был утереться и стерпеть? Вы отказываете мне в праве иметь честь⁈

А вот это уже адмирала проняло.

— Кто посмел тебя оскорбить и в каких обстоятельствах? — хмуро спросил он.

— Вам это зачем, Николай Карлович?

— Я тебя сюда привел. Оскорбляя тебя, этот подлец ударил и по мне. Я хочу понять, кто посмел? Знал ли он о том, кто тебя пригласил? Или нет?

— Этот «иностранец», — саркастично хмыкнул я, — не представился. А тыкать пальцем невежливо.

Адмирал повернулся к залу боком и процедил.

— Опиши его, где он стоит?

Тут я уже не стал отпираться.

— Андрей Вяземский… — даже немного удивленно протянул Краббе, когда нашел глазами хама.

— И похоже, он не успокоился, — нахмурился я, заметив, что этот Вяземский взял курс на моих девушек.

— Ладно, твои мотивы я понял, — выдохнул адмирал. — Но имей ввиду — теперь ты противопоставил себя всему высшему обществу Москвы. А когда слухи дойдут до столицы, то и в Петербурге тебя ничего хорошего не ждет. И вообще, Роман, я считал тебя образованным юношей. Но не знать французского языка?

— Я учил английский, — буркнул я в ответ.

— That’s how? Why? (вот как? почему?) — тут же повернулся ко мне Краббе.

Ха! Не верит и проверяет?

— That’s how it happened. (так сложилось)

После моего ответа лицо Николая Карловича изрядно смягчилось.

— Хорошо. Тогда мой тебе совет — в Петербурге, когда к тебе обратятся на французском, отвечай на английском. Использование иностранного языка в салонах и на приемах — пример хорошего тона и образованности. Если человек совсем не знает иных языков, то тут одно из двух — или он непроходимый тупица, или у него не было денег на хорошее образование. Сам понимаешь, какой бы повод ни был, в глазах окружающих твоя репутация упадет. Теперь понимаешь, почему на тебя так смотрели? Вот показал бы ты свой английский, да потом попросил перейти на русский, как более тебе близкий… или из патриотических целей — и не было бы ни тех взглядов, ни всего остального.

— Спасибо за совет, — искренне поблагодарил я Краббе. — Но мне пора спасать свою невесту от навязчивости этого Вяземского.

— Князя, — добавил Краббе, поправив меня.

— Да, князя Вяземского, — кивнул я. — Эх, «везет» мне на князей, что домогаются девушек.

И на этой ноте я поспешил покинуть общество адмирала. Когда я подошел к Насте с Аней, то Вяземский уже уходил от них. Что-то ему девушки сказали, из-за чего он не стал задерживаться.

— Все в порядке? Что хотел этот хлыщ?

— Все хорошо, — ответила мне Настя. — Он просто ошибся в своих оценках.

— Господин Вяземский решил, будто интересует нас как мужчина, — в тон сестре усмехнулась Аня. — И мы любезно объяснили ему, насколько он заблуждается.

Уж не знаю, в каких выражениях, но видимо достаточно доступных для мужского понимания они это сделали. Раз уж князь так быстро от них ушел.

— Идем домой, — вздохнул я. — Пока новый «Вяземский» или кто-то еще не испортил нам настроение окончательно.

Девушки обступили меня с двух сторон и демонстративно оперлись на мои локти, чтобы ни у кого сомнений не осталось — с кем они пришли и уходят. Так мы втроем и двинулись к выходу. Где нас перехватил слуга Строганова.

— Роман Сергеевич, — почтительно обратился ко мне лакей, — Сергей Григорьевич желает с вами поговорить до вашего ухода.

Пожалуй, это даже хорошо. Сразу извинюсь перед графом, раз такая промашка с моей стороны вышла. И объясню ему, что не имею зла или злых намерений в его сторону.

Про девушек лакей ничего не говорил, поэтому я попросил их подождать меня в карете. И уже после этого двинулся за слугой.

За время моего разговора с Николаем Карловичем Строганов успел покинуть зал и зайти в курительную комнату. Она такая не одна в особняке была, но вторая находилась ближе в залу, и там уже расположилась пара гостей, а эта — в десяти метрах дальше, ближе к спальным помещениям.

— Присаживайтесь, молодой человек, — указал мне Строганов на стул.

Сам он сидел в деревянном кресле.

— Курите?

— Не имею такой привычки, — покачал я головой.

— Я тоже, — кивнул граф и отодвинул от меня сигары, которые предлагал.

Я решил выполнить свое обещание Краббе до того, как старик начнет возмущаться моим поведением.

— Сергей Григорьевич, я приношу вам свои извинения, что невольно посягнул на ваше право решать — кому из гостей быть в вашем доме, а кому нет. Это моя ошибка, которую растолковал Николай Карлович.

Этими словами я сразу хотел показать Строганову, что никакого намерения специально его оскорбить у меня не имелось. Все же граф-то со мной нормально общался с самого начала.

— Признаться, я удивился бы больше, если бы ты чего-то такого не учудил, — рассмеялся граф. — Не изумляйтесь, молодой человек, — заметил он мое ошеломленное лицо. — Юности свойственна горячность, а талантливым людям гораздо сложнее держать себя в каких бы то ни было рамках. Уж я на своем веку много раз подобное видел, знаю, о чем говорю.

— Благодарю вас… — растерянно протянул я, не зная, как реагировать.

— Ну, не тушуйся, — улыбнулся Строганов. — Лучше скажи, с чего ты именно так сказал, а не иначе?

Я кратко поведал то, что предшествовало моему выступлению. И поведение гостей по отношению ко мне, и нанесенное оскорбление — кстати, Настя так и не призналась, что именно Вяземский обо мне сказал.

— Я же французский не знаю, — развел я руками, — лишь английский. И у нас все на русском говорят, даже на приемах, вот и не ведал я о такой формальной стороне этикета. Мне уже о том Николай Карлович рассказал несколько минут назад.

— Все понятно, — кивнул Сергей Григорьевич. — Но я позвал тебя не за тем, чтобы ругать или осуждать. Ты выражал желание посмотреть на мою школу рисования. Вот и хочу узнать — оно у тебя не пропало из-за сегодняшнего происшествия?

— Нет, Сергей Григорьевич. С удовольствием посмотрю на ваших воспитанников.

— Отрадно, — покивал граф. — Тогда жду тебя завтра утром. Заодно и свой талант художника покажешь. Видел я баталию, что ты написал. Но перепечатка в сборнике — это все же не то, что на полотне.

— Обязательно приду, — заверил я Строганова.

На том мы и расстались. Покидал комнату я в некой растерянности. Вот уж не ожидал после столь холодного приема обществом, что граф на меня не взъестся, а наоборот — снова к себе позовет. Благодаря этому в карету я вернулся в весьма хорошем настроении, чем удивил девушек. Пришлось им пересказывать мой разговор с графом. А там уже мы все же отправились назад в гостиницу.

* * *

Когда юноша ушел, Сергей Григорьевич далеко не сразу стал возвращаться к гостям. Ему простительно — все же не мальчик уже, седьмой десяток идет! Зато стоило обдумать и поведение Романа Винокурова и стоит ли стараться изменить в обществе первое впечатление о нем.

Строганов правильно предполагал, что свет «прощупает» парня. Но не ожидал такого конфуза с его стороны. Ведь большинство дворян изучает французский, как язык самого вероятного противника. С одной стороны. А с другой — это международный язык, после войны с Наполеоном его во всем мире знают. Но тут Винокуров решил «пойти своим путем». И провинциальность его сказалась, как понял из объяснений юноши граф. В остальном — Роман не подвел. Его песня взяла старого генерала за душу, пробудив гордость за свою страну и ее Великую победу. Давнюю, но от того не менее значимую. Да и первая песня равнодушным не оставила. Правильно Роман тогда посоветовал на репетиции не задерживаться.

«Дерзкий, смелый, но неопытный и может „закусить удила“, — такой вывод сделал Сергей Григорьевич о юноше. Пока ничего дурного в этой характеристике Строганов не видел. — Пожалуй, можно немного смягчить в свете впечатление о нем. Не сильно, но чтобы люди поняли — парень хоть и провинциал, но перспективный и способный. А там уж пусть делают выводы сами».

И определившись с линией поведения, когда Строганова непременно начнут спрашивать про юношу, мужчина поднялся с кресла и отправился к гостям.

Труппа в гостевом зале успела уже собрать инструменты и покинуть помещение. Гости привычно разбились на группки, обсуждая услышанное и увиденное. Появление Строганова не прошло незамеченным. На него бросали заинтересованные взгляды, но мало кто спешил подойти первым. Те, что стояли в дальнем конце зала, расслабленно продолжили разговор, а вот кто находился ближе к дверям, повернулись в сторону Сергея Григорьевича с ожиданием. Нет, так-то и подойти могли, но вдруг граф сам желает с кем-то первым поговорить? Навязывать свое общество Строганову пришедшие люди не хотели. Тут и уважение к возрасту и статусу графа, и чувство собственного достоинства — чай, не мелкие дворяне собрались или хуже того — безродные мещане. Цену себе каждый из присутствующих знал.

Осмотрев зал, Сергей Григорьевич медленно двинулся к контр-адмиралу. По пути он все же перебросился парой фраз с теми, мимо кого проходил. Все же вечер только начался, надо уважить гостя, если оказался рядом с ним.

Николай Карлович только закончил разговор с князем Вяземским, покинувшим общество Краббе в весьма скверном настроении.

— Сергей Григорьевич, — повернулся к графу адмирал с легким приветственным наклоном головы. — Прошу у вас прощения за инцидент с Романом.

— Пустое, — улыбнулся Строганов. — Юноша немного погорячился, к тому же уже принес мне сам свои извинения.

Примерно то же самое граф сказал и тем людям, мимо которых проходил, только в иной форме.

— Обычно он более сдержан. И я выяснил причину столь… нехарактерного для него поведения.

— Вот как? — заинтересовался граф.

Слова «талант» и «сдержан» для старика в одном предложении были чем-то удивительным. А вот рассказ Николая Карловича о поведении князя Вяземского — скучным и обыденным. Ну понравилась князю провинциалка и он решил привлечь ее внимание на ее глазах втоптав в грязь ее кавалера… Что тут нового? К тому же Андрей Игоревич и раньше не блистал своим умением найти подход к дамам.

— Я пригласил Романа завтра к себе в школу рисования, — поделился Сергей Григорьевич.

Лицо Краббе разгладилось. Он понял, что хозяин вечера не злится на выходку его подопечного.

— Рад это слышать, — скупо улыбнулся Николай Карлович. — Уверен, он если не удивит вас, то и разочарованным вы не будете. В рисовании он гораздо более хорош, чем в написании музыки.

— Вот как? Но песни он исполнил замечательные.

— Это так. Вот только пишет он их… лишь по вдохновению, — скривился Краббе.

— А рисует — нет?

— Портреты он писал на заказ. Но музыку также сделать не может и категорически отказывается.

— Занятно…

Разговор мужчин прервала подошедшая Елена Долгорукова, поинтересовавшись — куда делся Роман Винокуров.

— Я хотела выразить ему свое восхищение таким исполнением и самой песней, но не могу, — вздохнув, обмахнула она себя веером.

— Увы, прием ему оказали не самый дружественный, — развел руками граф. — Вот юноша и решил не задерживаться.

— Однако и в ответ он выпустил коготки, — хихикнула женщина. — Мне понравилось.

— Чего не скажешь о некоторых иных, — хмыкнул Николай Карлович.

Чем дальше, тем все явственней становилось, что на выходку Романа свет посмотрел, как на некое чудачество и желание эпатировать публику. Тут и возраст был на руку юноше, и его провинциальность, и офицеры из свиты Краббе уже стали делиться, что Винокурова «накрутил» перед выступлением князь Вяземский. Не забыли упомянуть и то, что хоть французского Роман не знает, но в языках сведущ — просто в иных. В итоге к концу вечера большинство гостей вспоминало слова Романа с легкой улыбкой. Ведь его просьба «покинуть зал тем, кто не понимает русского языка и не любит их страну» к ним не относилась. Хотя остались и те, кто фыркал от упоминания имени юноши. Как тот же князь Вяземский. Но пока что переменить настрой света они не могли.

* * *

Гостиница «Славянская»

— Господин, ваш завтра… ДЗИНЬ!

Зашедший половой уронил поднос с кашей и испуганно затрясся. Еще бы! Нашел момент, когда я тренировался с револьвером и его быстрым выхватыванием. А тут дверь открывается, я резко поворачиваюсь на звук и навожу дуло на проем. Есть с чего «в штаны наложить». Быстро опустив оружие, я поднялся и оправил рубаху. А то ведь в соответствии с условиями своей тренировки наводил оружие не просто на цель, а с одновременным приседанием и уходом с возможной линии огня.

— Занеси попозже, — вывел я служку из ступора.

— А? Да, конечно, извиняюсь, что помешал, — засуетился он.

Мда. Неудобно получилось. Сам ведь вчера вечером зашел в ресторан при гостинице и попросил завтрак в номер с утра. Ну да что уж теперь.

Девушки пока еще не встали, но надо уже их будить. В школу Строганова они отправятся со мной. Не после моего вчерашнего «феерического», если не сказать хуже, общения с местной знатью отпускать их одних гулять. И так-то не собирался, а тут еще и причина появилась. Если вчера на приеме были злопамятные люди, то вполне могли приказать проследить своим слугам за мной, чтобы устроить сегодня подлянку. Завтра-то мы уже должны отправиться в Петербург и иного времени у них не будет.

Зато и мне не нужно больше думать, с кем бы завести здесь знакомство. Дорогу для этого я себе надежно отрезал. Да уж, а ведь мог бы догадаться о такой «мелочи», что в светском обществе больших городов будут иные обычаи и свой этикет, отличный от нашего глухого угла. Надо будет расспросить Николая Карловича или кого из его свиты о придворном этикете столицы, пока мы будем в пути. Чтобы больше так впросак не попадать. Время в пути еще будет, а сейчас — завтрак, сборы и снова к Строганову! Только еще к Тишкову зайду проведать — как он там. Доктора-то вчера я ему вызвал, но сам дожидаться его прихода не стал. Надеюсь, Григорий Лукьянович не сляжет с болезнью окончательно, иначе придется его оставить в Москве. Не тащить же больного человека с собой — так его и до гроба довести можно.