8 декабря 1859 года

Петербург. Особняк Виельгорских

Что ни говори, а дома знати в столице нельзя сравнивать с самыми богатыми особняками провинциальных аристократов. Взять хотя бы дом Виельгорских, к которому мы прибыли для выступления в их салоне. Это было большое трехэтажное здание из камня. Выполнено в строгом стиле — четкие линии, никаких скругленных углов или чего-то подобного, окна тоже прямоугольные — вытянутые на втором этаже и небольшие на третьем. На первом этаже окна были «стандартного» размера, украшенные сверху лепниной. Все построено строго по «линеечке», словно проектировал дом математик. Этот стиль, как я узнал, назывался «классицизм».

Вход в дом был не один, а целых два, и между парадными находился проезд во внутренний двор. Туда-то и заехала наша карета, после чего меня с девушками лакей проводил к хозяину дома, а Тихона отправили «парковаться» в дальнюю часть двора.

Хоть салон и был создан двумя братьями, но сейчас в живых остался лишь один — Матвей. Михаил Виельгорский умер три года назад и с тех пор Матвей Юрьевич тащил бремя организации музыкальной жизни столицы, а значит и всей страны, в одиночку. Причем последнее — не пустое бахвальство. Лакей по пути к хозяину дома кратко рассказал нам о том, кто заходит в гости к его господину и какое влияние на музыкальную жизнь оказывают Виельгорские. Так в этом году было с их подачи учреждено Русское музыкальное общество, а из знаменитых музыкантов в салоне побывали такие лица, как Ференц Лист, Гектор Берлиоз…

— А сегодня ожидается господин Венявский. Если вы хотите понять, будет ли принята ваша музыка обществом, то вам крайне повезло сюда попасть. Ни один музыкант — неважно гражданин он Империи, или иностранный подданный — не сможет организовать концерт, если здесь его ждал провал. Не потому что ему будут мешать, — вдруг добавил лакей, — просто оценке моего господина и наших гостей верят. И если они скажут, что музыкант или композитор плох, то никто не станет тратить свое время на такого человека.

По слуге было видно, что он очень гордиться и тем, кому служит, и в каком качестве. Словно он и сам принадлежит к миру искусства, а не является обычной прислугой. В какой-то степени так и есть. Даже интересно, а сам он пытался ли когда-либо тишком что-то написать или научиться играть на каком-то инструменте?

Сам салон проходил на втором этаже особняка. Там же нашелся и граф Виельгорский.

— Признаться, я удивился, когда Николай Карлович попросил меня принять вас пораньше и дать разместить ваш инструмент. Уж в чем, а в недостатке самых современных и лучших инструментов мой салон не испытывает, — заявил Матвей Юрьевич после обмена приветствиями.

— Пожалуй, такого инструмента у вас точно нет, — сдержанно улыбнулся я.

Тут слуги Виельгорских стали заносить барабаны, и граф на миг не смог сдержать спокойной и слегка покровительственной улыбки, вылезшей на его лицо после моих слов. Ульян Игоревич командовал слугами, как дирижер, показывая — каким образом стоит разместить барабанную установку. Место нам уже выделили. Кстати, особо больших пространств в доме графа для музицирования не было. Все было организовано для камерных вечеров в узком кругу. Стояли столики с подставками под нотные записи, и стулья вокруг них так, чтобы трое-четверо музыкантов могли усесться за этим столом и, глядя друг на друга, приступить к исполнению. Рядом располагались столики для гостей. И таких зон было несколько — по одной, иногда по две в разных комнатах. Лишь один зал был оборудован под некое подобие концертного — с бельэтажем и выходящими на площадь окнами. Вот в нем-то нам и выделили место.

— Вынужден с вами согласиться, — взял себя в руки Матвей Юрьевич, — такого у меня в доме точно нет. Теперь понимаю, почему его превосходительство сравнивал вашу музыку с маршем и просил больше пространства. Удовлетворите мое любопытство — насколько сильно ваши барабаны будут бить по ушам? У моих гостей тонкий слух. Не хотелось бы их лишать этого.

— Сильно, — не стал я пытаться как-то сглаживать углы. — И раз вы упомянули про тонкий слух — то лучше тогда слушателям отсесть при нашем выступлении подальше.

— Учту, — коротко кивнул граф и ринулся отдавать слугам новые распоряжения, с учетом изменившейся ситуации.

Ну а я пока просто ждал, когда труппа расположится и можно будет провести финальную репетицию. Заодно оценить — насколько сильно здесь будет разноситься звук и может еще что-то придумать, чтобы его снизить. До сих пор помню, как в Царицыне люди морщились, слушая «пламя в наших глазах». Как раз из-за сильного и резкого звука. А здесь не просто зрители будут, а те, кто способен перечеркнуть все мои планы на налаживание связей только лишь из-за того, что им было слишком громко. И да, о тех самых связях — пусть я пока вроде их и не начал целенаправленно заводить, кроме знакомства с Достоевским, но вот Великая княгиня меня уже знает. Хорошо выступлю у нее, так можно будет и какой-то вопрос личного характера поднять. Тема крестьянской реформы ее волнует — вот по ней можно более полно будет пройтись. Заодно и про создание железной дороги в Персии упомянуть — про Фарруха и наше соглашение я не забыл. Ведь на работы туда можно и крестьян отправлять, заодно «протестировав», как заработки на таком проекте влияют на их жизнь. А там и развернуть создание железных дорог силами части освобожденных крестьян. Вон, помещики очень сильно не хотят просто так землю им давать, лишь за выкуп. А где крестьянам деньги брать? И заработок на строительстве — вполне себе хорошая тема для обсуждения с Еленой Павловной. Может, и здесь я кого-то встречу, кто не только музыкой интересуется. Но если мое творчество не понравится, то и говорить со мной станут совсем в другом тоне, как и относиться, чем могли бы при положительном впечатлении.

* * *

Матвей Юрьевич был изрядно озадачен и обеспокоен, когда увидел целую плеяду барабанов, которую принес в его дом протеже контр-адмирала. Сам граф музыку любил и не только слушать, но и исполнять, являясь прекрасным виолончелистом. Более того, в коллекции графа была виолончель работы знаменитого на весь мир создателя музыкальных смычковых инструментов — Антонио Страдивари! Матвей Юрьевич не только играл на ней сам, но и давал пользоваться известным гостям своего дома. В связи со всем этим, музыка в доме графа звучала утонченная, протяжная, иногда игривая и веселая… но никогда раньше — громкая или с включением ударных инструментов! Именно это и вызывало обеспокоенность графа. Он не хотел, чтобы о его салоне пошли дурные слухи. Итак после смерти Михаила, который был «душой» дома Виельгорских, былой атмосферы салон лишился. Да, его все еще уважали, и он имел «вес» в музыкальной среде империи… Но все же Матвей Юрьевич чувствовал, что это уже не тот салон, что был еще пять лет назад. Да и годы давали о себе знать. Графу уже шестьдесят пять — можно сказать, что в любой момент Бог может пожелать забрать его душу себе. Поэтому Матвей Юрьевич и организовал Русское музыкальное общество — чтобы оставить хоть какую-то память о себе, когда уйдет в мир иной.

Но и отказать провинциальному дворянину в выступлении без причины он не мог. Тут наложилось сразу две причины. Первая — за юношу попросил Великий князь Константин Николаевич, пусть и сделал это через адмирала Краббе. Но ведь всем известно, чей это человек, да и сам Его Высочество обещался быть вечером. Вторая причина была менее весомой, но тоже имела место быть. Если бы Матвей Юрьевич отказался помочь контр-адмиралу и дать труппе Винокурова возможность выступить, то тот мог пустить по Петербургу слух, что Виельгорский потерял «хватку» и «не разбирается в современной музыке», ударив по репутации графа. Ведь в иных городах юношу высший свет принимал очень тепло. Понятно, что большая часть этой теплоты связана с самим адмиралом Краббе, тенью стоящего за молодым провинциалом, но если дело не только в этом?

Вот и метался в своих мыслях Матвей Юрьевич не в силах определиться — дать Роману Винокурову спокойно выступить, но в случае неприятия музыкальным обществом Петербурга получить себе проблемы с этим самым обществом… Или же все-таки в последний момент отказать? И тогда нарваться на неприятности уже с Его Императорским Высочеством.

«Послушаю его репетицию, — решил граф. — И тогда определюсь окончательно».

Кто бы там что ни думал в провинции, но для знати столицы пожелания членов императорской фамилии не были приказом к их исполнению. И даже неудовольствие самого государя не являлось чем-то пробирающим до колик в животе. Все зависело от статуса рода, его богатства и связей, которых у столичных родов было в достаточном количестве. У кого-то настолько большим, что не стеснялись и настаивать на своих желаниях, идя наперекор слову государя. Будь иначе, и крестьянская реформа давно бы была претворена в жизнь. И Виельгорские не были исключением, пусть и не шли на конфликт с императорской семьей. Но свое мнение имели, а неудовольствие Великого князя, если граф откажет ему в помощи юноше, было проблемой небольшой. Но все же проблемой, которую можно и избежать.

В зал, где расположилась труппа, Матвей Юрьевич прибыл как раз к моменту, когда проверяли звук барабанов.

«Тут еще и металлические тарелки!» — с содроганием подумал пожилой аристократ.

А уж когда сидящий за барабанами старик принялся бить по ним… Матвей Юрьевич не удержался и инстинктивно прикрыл свои уши — настолько резкий и громкий звук те издавали. Все былые сомнения, появившиеся после лицезрения нового инструмента, ушли в сторону.

«Нет, показывать обществу музыку, прости Господи, этого юноши ни в коем случае нельзя! Пусть не обижается Его Высочество, но я не собираюсь мучать своих гостей… этим».

И приняв такое решение, Виельгорский решительно пошел к стоящему в стороне Роману Винокурову.

* * *

Ульян Игоревич как раз проверял, как его барабанная установка ведет себя в условиях нового помещения, а я старался оценить акустику зала, когда ко мне подошел Матвей Юрьевич.

— Роман Сергеевич, прошу уделить мне пару минут.

Взгляд у графа был на первый взгляд спокойным, но при этом решительным. Да и в голосе что-то такое проскользнуло, что я напрягся. Однако отказываться пройти и поговорить не видел смысла, как и просить подождать хозяина дома, пока мы настроим свои инструменты.

Когда мы оказались в соседнем зале, где звук барабанов не столь сильно бил по ушам, Виельгорский повернулся ко мне и заявил:

— Роман Сергеевич. Я дал согласие Николаю Карловичу на ваше выступление, но сейчас вынужден отказать. До того как я увидел ваш новый инструмент и услышал его в действии… В общем, это в ваших же интересах. Поверьте, общество не примет вашу музыку, и вы только настроите свет Петербурга против себя.

Я думал, что недовольство столичных дворян если и будет, то лишь после выступления. И надеялся, что далеко не у всех. Того, что мне вовсе откажут показать себя, я не ожидал. Да еще после обещаний Краббе и его слов, что сегодня прибудет Великий князь Константин смотреть на нашу труппу! И как Виельгорский собирается преподносить это Его Высочеству? Примерно об этом я и спросил графа.

— Да, Его Императорское Высочество может быть недоволен, — кивнув, вздохнул граф. — Но и он не пойдет против мнения музыкального сообщества нашей страны, в части оценки этой самой музыки.

— И как они проведут оценку, если не услышат песню? — заметил я. — Вы фактически лишаете их этого права.

Пожилой аристократ нахмурился.

— Моему мнению доверяют. И если я сказал, что ваша музыка не соответствует высокому искусству, то никто со мной спорить не будет. И давайте на том и покончим. Прошу вас свернуть свои приготовления. Вы выступать не будете.

Больше он меня слушать не стал, а развернулся и стремительным шагом ушел вглубь дома.

«История повторяется, — иронично и горько пронеслась мысль. — Как советская власть была настроена против рока, так и интеллигентные круги Империи не торопятся его принять».

В слова Матвея Юрьевича, что он сможет настроить музыкантов столицы против меня, я поверил сразу. И теперь передо мной встал иной вопрос — а что скажет Елена Павловна, узнав, что Виельгорский не захотел дать нам площадку в своем салоне для выступления? Тоже откажет? Или все же решит послушать нас, но уже не перед публикой, а лично? Как бы то ни было, а надо идти к труппе и огорчить их плохими новостями. Особенно расстроятся мои девушки, у которых сегодня должна была состояться премьера их выступления.

Как и думал, артисты моей труппы были в шоке от решения Виельгорского. Настроение это не прибавило никому, а у Насти чуть слезы на глаза не навернулись. Но инструменты пришлось убрать и отнести обратно в нанятую карету. Одно хорошо — из своего дома Матвей Юрьевич нас не выгонял, поэтому я собирался дождаться Краббе и поговорить с ним о сложившейся ситуации. А там, глядишь, и с Его Высочеством смогу познакомиться лично.

Пока ждал адмирала, решил прогуляться по залам дома Виельгорских. Тут и успокоиться нужно, и подумать, как быть дальше. О том, что в этом доме живут ценители музыки, говорило буквально все. На стенах висели портреты известных музыкантов, а не только членов графского рода, во многих комнатах были инструменты — не нужно было за ними отправлять слуг, если захочется помузицировать. Сама мебель была тоже расставлена так, что позволяла комфортно разместиться небольшой группе людей рядом с желающим что-то исполнить музыкантом. Выбор инструментов был немаленьким. Я заметил почти все их виды, известные на нынешний год — от балалайки до рояля. Правда та же балалайка лежала на подставке, словно музейный экспонат, а вот роялем часто пользовались. На стульчике музыканта даже уже появились характерные протертости, а на инструменте лежала тетрадь с нотной записью известных произведений.

К моменту прихода Николая Карловича моя первоначальная растерянность и, что уж тут греха таить — задетое самолюбие, пришли в норму. Я был снова спокоен и сосредоточен. К тому же эта прогулка по залам натолкнула меня на мысль, что выступить и мне и сестрам вполне может получиться. Раз это музыкальный салон, где люди могут разбиваться на группки по интересам, то можно взять ту же гитару и исполнить одну из уже явленных миру песен. Вроде как «для своих», но и гости графа их услышат. А там по их реакции можно будет определить — стоит ли мне вообще пытаться завести с ними какие-то контакты, или выбросить из головы эту идею и сосредоточиться на работе по другим направлениям. Ведь я изначально не ставил перед собой цели стать знаменитым артистом и музыкантом, потому и расстраиваться нечему.

— Роман, я думал, ты будешь с труппой готовиться, — сказал адмирал, когда мы столкнулись недалеко от парадного входа в особняк. Это не было случайностью — я успел заметить в окно, как Краббе выходит из кареты, и поспешил спуститься и встретить его в доме раньше Матвея Юрьевича.

— Граф Виельгорский передумал давать нам такую возможность, — развел я руками. — Переживает за нежный слух своих гостей. Но меня сейчас не это волнует. В конце концов, главным слушателем будут являться не они, а Его Высочество. Ведь ради выступления перед ним мы прибыли в столицу. И посещение салона Ее Высочества Елены Павловны, насколько мне известно, не отменено. Сможем ли мы там выступить? Или Ее Императорское Высочество повторит поступок графа?

Пока я говорил, настроение адмирала медленно портилось. Но он удержал себя в руках от эмоциональных высказываний.

— Благодарю, что предупредил меня. Я поговорю с Его Императорским Высочеством Константином Николаевичем. Уж он-то точно захочет послушать твою песню, может даже приватно, если все пойдет совсем плохо. Но раз ты здесь, то граф вас не выгонял? — тут же уточнил Краббе.

— Нет, только отменил выступление.

— Уже хорошо, — кивнул мужчина. — Не переживай, настроение у творческих людей переменчиво. Тебе ли не знать, — вдруг хмыкнул он.

Эдакий небольшой камень в мой огород, когда я не дал адмиралу вторую песню сразу, но потом все же «сочинил» ее. Тут и Виельгорский, которому сообщили о прибытии Николая Карловича, до нас добрался. Его превосходительство не стал сразу же требовать от графа каких-то объяснений причин его поведения. Вежливо поздоровался, справился о самочувствии пожилого дворянина, пожелал тому хорошего вечера. Граф ответил в том же духе — обычная светская любезность без обсуждения конкретных тем. Со мной он не был так учтив, что и понятно — у меня ни должности, ни связей кроме самого адмирала, да и происхождение хоть и благородное, но по меркам старых родов Винокуровы еще недавно сиволапыми мужиками были.

После взаимных приветствий Матвей Юрьевич предложил Краббе пройти в главный концертный зал, а сам уже двинулся встречать нового гостя. Время начала «работы» салона как раз подошло, и люди стали подтягиваться к особняку. Адмирал оказался одним из первых — наверняка изначально хотел просто проконтролировать, как труппа себя чувствует и все ли у нас готово. Что ж, правильный подход к делу, который уже позволит Краббе не оказаться в неудобном положении перед Великим князем, если бы он приехал в салон одним из последних.

Снова поговорить с Николаем Карлович я смог спустя четверть часа. За это время половина гостей салона уже собралась и сейчас люди с удовольствием общались со старыми знакомыми, да изредка поглядывали на меня с сестрами Скородубовыми. Все же мы — новые лица здесь. Нас не чурались, но поддержать разговор о музыке я не мог, в силу своей далекости от современных течений, а девушкам было ближе распространенное в стране творчество того же Алябьева, Гурилева и Варламова. Но все трое уже умерли, пусть и оставив после себя великое наследие, а пришедшие в салон гости предпочитали обсуждать сегодняшний день и развитие музыки в будущем. И вот эту тему девушки поддержать уже не могли, не являясь композиторами или хотя бы известными певицами. Из-за чего мы пока были предоставлены сами себе до возвращения адмирала.

— Роман, пока я не говорил с Матвеем Юрьевичем о возможности поменять его мнение, — сразу заявил Николай Карлович, — жду Его Высочество. Если Великий князь пожелает все-таки послушать вас и выразит это во всеуслышание, то графу придется пойти ему навстречу. В противном случае это грозит ему неудовольствием со стороны императорской семьи и самого государя. Он на это не пойдет, — убежденно сказал мужчина.

— Николай Карлович, у меня есть идея, как можно и себя показать, и в то же время не устраивать конфликта с его сиятельством. Почему бы нам не исполнить песни под гитару? Вы же их знаете, слышали в нашем походе.

— Но Его Высочеству была обещана одна вполне конкретная песня, — нахмурился адмирал.

— Если нам удастся расположить к себе местное общество, то уже этим людям Матвей Юрьевич не сможет противиться, не так ли? Ведь причиной отказа мне граф назвал беспокойство за уши его гостей. Если те сами захотят послушать песню «нового толка», то у него не окажется повода нам отказать.

Чуть подумав, Краббе кивнул.

— Хорошо. Так и сделаем.

— И к тому же не стоит забывать про возможность выступить у Ее Высочества завтра, — добавил я, когда Николай Карлович хотел уже пойти дальше и поздороваться с новыми гостями графа.

— Это мы обсудим позже. Ее Высочество доверяет музыкальному вкусу графа, поэтому… — тут он поджал губы и замолчал.

Понятно. Все же лучше постараться выступить именно здесь для начала. А про «доверие Ее Высочества музыкальному вкусу Виельгорского» адмирал точно здесь от кого-то узнал, пока с гостями здоровался. Будь иначе, по-другому бы среагировал, когда я только рассказал ему об отказе графа. Радует, что зря времени Краббе не теряет. И огорчает, что официальная причина моего приезда в столицу может быть вот так отменена. А ведь я уже настроился…