7 декабря 1859 года

Петербург

Контр-адмирал Краббе завершил свой доклад Его Императорскому Высочеству, после чего замолчал, ожидая его вопросов или приказа о завершении. Так-то Николай Карлович собирался этот доклад еще вчера представить, но у Великого князя на его заслушивание не оказалось времени, и доклад перенесли. Только и удалось договориться с выступлением Винокурова у Виельгорских, где Его Высочество пообещал присутствовать. Однако взгляд у Константина Николаевича был слегка рассеянным. Он явно был в мыслях где-то в ином месте.

— Вы закончили? — наконец очнулся Великий князь и заметил, что контр-адмирал молчит.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество.

— Замечательно, — покивал мужчина и тут же сумел изрядно удивить Краббе. — Его Императорское Величество желает меня полнее подключить к работе над крестьянской реформой. В связи с чем поручил мне найти преемника на посту морского министра. Вы, Николай Карлович, зарекомендовали себя в высшей степени ответственным и способным офицером. И потому я склоняюсь подать на имя Его Величества прошение о вашем возведении в эту должность.

Краббе был удивлен, из-за чего ответил машинально, как и полагалось — что он готов и не подведет.

— От дел флота я однако не отстраняюсь, — добавил тем временем Великий князь, — но буду осуществлять лишь общее планирование. Решение повседневных задач же полностью ляжет на вас.

— Благодарю за доверие.

— Не стоит, — отмахнулся Константин Николаевич. — Да и в должность вы вступите не раньше следующего года. Вот кстати, этот ваш доклад, уверен, поможет ускорить принятие решения Его Величеством. А то ведь он пока в сомнениях, — чуть поморщился мужчина, — есть те, кто был бы не против занять этот пост и без вас.

Это Краббе понимал прекрасно. Пропихнуть на такую должность кого-то из своих мечтали бы и иные Великие князья. Но все же у Николая Карловича перед ними была некая фора — он ведь и сейчас практически осуществлял функции министра, пусть пока далеко и не все. Да и его непосредственный начальник был им доволен. Другое дело, что после провальной Крымской войны к флоту у государя появилось очень много вопросов — как так не смогли углядеть появление столь грозной силы, как броненосцы, и не подготовились к войне с ними? Прекрасно это понимая, именно на замене устаревших кораблей во флоте и сконцентрировался Николай Карлович. Но никогда не знаешь, какие интриги сумеют использовать «доброжелатели», чтобы занять заветное кресло. Потому и расслабляться не стоило.

— Готов и дальше отдать всего себя службе и Императору, — щелкнул каблуками адмирал.

— Я знаю это. Вашим докладом я доволен, можете отдыхать.

— Разрешите еще один вопрос?

— Да? — вскинул бровь Константин Николаевич.

— Это касается привезенного мной в столицу Романа Винокурова и его труппы.

— С ними что-то произошло? — нахмурился Великий князь.

— Никак нет. Тут иное, — и адмирал поведал о возникшей щекотливой ситуации, в которой оказалась труппа. Причем — не без участия самого адмирала, пусть и невольном.

Еще вчера Роман примчался к Николаю Карловичу и рассказал о своем визите к Великой княгине, добавив о ее приглашении к себе в салон. Но тот ведь пройдет лишь в четверг, а выступление у Виельгорских уже в среду.

— … прошу вашего совета, как быть. Вы хорошо знаете Ее Императорское Высочество. Не обидится ли она такому повороту?

— Елена Павловна не из злопамятных, — пожевал губами Константин Николаевич. — Но вы правы, оставлять все как есть, не стоит. Поступим вот как. Вы ведь говорили, что у вашего протеже две песни?

— Так точно.

— Пусть ту, что уже хорошо известна в стране, он исполнит у Виельгорских. А вот вторую — уже только в салоне Елены Павловны.

Приняв к сведению новый приказ, Краббе покинул кабинет Великого князя. Теперь осталось донести эти сведения до Романа и как можно скорее, а то этот прыткий юноша еще может что-то учудить.

* * *

Дубовка. Церковь

Виктор Семенович подошел к зданию, где сейчас проводилась церемония венчания, и задумался — стоит ли ему вмешиваться?

В город он приехал вчера и первым делом навестил иерея Пантелеймона. Разговор у них получился… сложным. Воробьева неприятно удивило, что иерей не смог до конца помешать свадьбе его бывшей невестки. Зато стала понятна та убежденность, что сквозила в поведении стряпчего.

— Но почему церковь пошла навстречу этой дев… ице⁈ — в последний момент Виктор Семенович удержался от более грубого слова в сторону Дарьи. — Это ведь поруха наших традиций! Неужто теперь любая вдова сможет выскочить замуж, еще даже месяца не погоревав по мужу? Это же рушит все таинство и сакральность брачных уз! — негодовал старик.

— Понимаю и полностью вас поддерживаю, — мрачно кивнул иерей. — Но по-другому мы поступить не могли.

— И почему же? — язвительно спросил тогда Виктор Семенович.

— Дарья непраздна. А рождение ребенка вне брака, когда тот был возможен — еще большее разрушение тех самых брачных уз, о которых вы говорите.

Эта новость ошеломила сначала Воробьева, но затем он собрался с мыслями и накинулся на церковника с вопросами. Может ли ребенок быть наследником Воробьевых? Если нет — то не является ли беременность Дарьи доказательством ее измены в браке? Когда и как стало известно о беременности?

На часть вопросов иерей ответить смог, а вот на последний — уже пожал плечами.

— О ее не праздности мне сказал отец Иоанн. Ему и задавайте этот вопрос, — отмахнулся Пантелеймон.

Покидал священника Виктор Семенович в тяжких думах. По всему получалось, что Дарья понесла или сразу перед кончиной его брата, или вскоре после нее. Но главное — точную дату никак не установить! Если бы Воробьев был уверен, что Дарья забеременела до смерти Юрия, то тогда он бы размазал Зубовых по стенке. Можно было бы приписать девке и неверность, и даже обвинить в намеренном убийстве Юрия, чтобы тот не мешал ее счастью. Но если сразу после — то тут обвинить в чем-то Дарью, кроме «слабости на передок», да невыполнения траура не получится. Что тоже бросит тень на девушку, но серьезных неприятностей не принесет. Главное — не лишит ее возможности забрать часть имущества покойного мужа себе. О последнем Виктор Семенович пекся больше всего.

Эти думы занимали старика весь вечер и половину ночи. Невыспавшийся, в дурном настроении он не выдержал и приехал к церкви, где сейчас проводилось торжество. Да так и застыл, не в силах решить — как ему поступить?

Ворваться в церковь и остановить венчание? Это будет лишь временная мера. Да, он может заявить, что против этого брака. Однозначно поднимется скандал — это ведь небывалое дело, чтобы такую церемонию прерывали! Да, случалось, но крайне редко и всегда после подобного заявления необходимо было обосновать свое требование. Если священника, ведущего церемонию, оно не удовлетворит, что венчание продолжится. А вот сам Воробьев, сделай подобное, будет выглядеть жалко. К тому же Виктор Семенович понимал, что отец Иоанн в курсе ситуации с Дарьей и в самой церкви все уже согласовано. То есть, ему нужны доказательства, что будущий ребенок — не от Зубова и был зачат раньше. А вот их-то и нет! Без доказательств все его слова ничего не поменяют.

«Лишь подгадить смогу, — мрачно думал старик. — Но потом, если выяснится, что я не прав, только себе хуже сделаю. Жить и управлять поместьем после такого позора у меня уже не получится. Мне никто в уезде руки не подаст и дел совместных не заведет. Останется лишь продавать родовое гнездо».

Если же Дарья и впрямь понесла раньше и разродится тоже раньше, то Зубовы и тут смогут выкрутиться. Скажут, что ребенок недоношенным родился, да первый месяц не будут его показывать — чтобы «окреп». А потом уже и не поймешь — правда ли это была, или нет. Но главное опять же не это. Во всех случаях отказать Дарье в наследстве Воробьев не мог, как не пытался найти хоть малейшую лазейку. И опись имущества она успела сделать до того, как Виктор Семенович добрался до Дубовки. Даже утаить часть средств теперь не выйдет, чтобы поменьше то наследство у нее было.

Скрипнув зубами, старик выдохнул и осунулся. Он проиграл. Такое бывало редко, но все же случалось. Особенно обидно было потраченных на иерея средств. Ведь получалось, что он не только части наследства лишится, но и сверху отдал этому никчемному Пантелеймону деньги в виде вещей для богослужения, да пожертвовал церкви так много зря. Не смог тот справиться с простой задачей.

«А может, это бог меня так за жадность наказывает? — пришла на ум старику неожиданная мысль. — Да нет, что Ему до наших распрей? Да и не жаден я, а бережлив. Был бы жадным, столько не жертвовал в Его дом».

Развернувшись от церкви, Воробьев сел в тарантас и приказ править обратно в поместье. Раз уж часть наследства придется отдать, то надо посмотреть — что именно. Количество сейчас не уменьшишь, но ведь можно отдать худшего качества?

* * *

Царицын. Дом Михайловых

— Звал, папа? — влетела в кабинет Бориса Романовича Арина.

Договориться о повторной встрече с незнакомцем удалось удивительно легко. Да, через Екатерину Савельевну, но девушка не видела в этом ничего плохого. Видимо, она очень понравилась тому мужчине, да и он ей пришелся по вкусу. А самое главное — эту тайную связь поддержал ее отец! Единственный, кого она опасалась. И пусть из-за этого сама связь стала не такой уж и тайной, но ведь ни лица незнакомца, ни его имени Арина до сих пор не видела и не знала. А потому флер романтического очарования мужчина у девушки еще не утратил. Вот и летала она будто на крыльях, получив от Совиной послание, что встреча новая встреча назначена и произойдет уже завтра.

— Да, — кивнул мужчина и посмотрел на Арину хмурым взглядом.

— Что случилось? — встревожилась девушка. — Тебе не нравится, что у меня будет новое свидание? Но ты же сам его одобрил! — попыталась она тут же и докопаться до сути настроения отца, и защитить себя от его возможного гнева.

— Мне действительно не нравится, что ты пойдешь на встречу непонятно с кем. Но если бы дело было лишь в этом, я бы тебя не позвал. Скажи — что это такое? — поднял Михайлов руку с зажатым в ней конвертом.

Бросив взгляд на письмо, Арина испуганно ойкнула. Тут же ей пришло понимание, от кого может быть это послание. И учитывая недавнюю выходку и реакцию отца, Арина не сомневалась — тот ведь может и вспомнить о том, как еще совсем недавно порол ее, словно маленькую девчонку, узнав о ситуации с Романом и написанной картиной. Надо было срочно себя как-то защитить, и потому Арина пошла «в атаку»:

— Это мне?

— Именно. И я бы…

— Тогда почему ты роешься в моей переписке? — не дала она договорить отцу, чего раньше себе не позволяла. Но страх наказания подстегнул отринуть привычное поведение. — Это ведь личное! Я уже не маленькая, и вообще — читать чужие письма — моветон. Да я маме расскажу, как ты обращаешься…

— Молчать! — рявкнул побагровевший Борис Романович.

В первые секунды он еще был обескуражен таким напором дочери, но довольно быстро взял себя в руки. Арина же от его окрика даже испуганно присела и вжала голову в плечи.

— Взрослая, говориш-шь? — аж прошипел Михайлов. — Ты уже показала — какая ты взрослая. Почему тогда твои проблемы я должен решать, а? Если бы у тебя ум был, то я бы и не посмел в твоей переписке копаться. Скажи, вот как ты выросла такой дурой⁈ — в сердцах воскликнул мужчина.

— Да как ты смеешь меня оскорбля…

— Смею! — перебил дочь Борис Романович. — И это не оскорбление… к сожалению, а констатация факта. Это письмо, — помахал зажатым в руке конвертом мужчина, — я забираю. Больше не смей никому писать. И знай — теперь я буду лично перлюстрировать твою почту.

Арина побледнела, а ее отец продолжил:

— С тем мужчиной, с которым ты должна встретиться… — тут он тяжко вздохнул. — Пока все остается без изменений. Но знай — кроме него мужчин в ближайшее время у тебя быть не должно! Иначе я точно отправлю тебя в монастырь. Сил моих больше нет, терпеть твои выходки. Разве ты не знаешь, что похоть — один из смертных грехов? Душу свою загубить хочешь? В ад попасть⁈

Арина вся сжалась, стоило отцу напомнить о прописных для любого прихожанина вещах. Она ведь даже не задумывалась, что ее желание близости — это действительно грех и довольно тяжкий.

— Продолжишь в том же духе, потом всю оставшуюся жизнь будешь замаливать свои грехи. А сейчас — сгинь с глаз моих!

Арина быстрой ланью выскочила из кабинета отца, по пути чуть не сбив с ног стоящего около дверей мужичка из подручных Михайлова. Тот в последний момент успел отскочить в сторону. В свою комнату она вернулась в смятенных чувствах. Но в первую голову в сердце Арины поселился страх. Отец ведь действительно может выполнить свою угрозу. Она это отчетливо увидела в его глазах. И это… заставило девушку всерьез задуматься — как бы ей расположить к себе того незнакомца, чтобы перевести их встречи из тайных в открытые и постоянные. А там — может и правда удастся ей вновь замуж выйти и покинуть отчий дом, ставший вдруг таким враждебным.

* * *

Петербург

Новостей от Николая Карловича о том, как может прореагировать Елена Павловна на мое выступление у Виельгорских раньше, чем в ее салоне, я ждал с нетерпением. Вот только адмирал сразу предупредил, что сможет это выяснить не раньше, чем на следующий день. Это изрядно меня напрягло, и требовалось чем-то отвлечься. Для начала я решил хотя бы навестить свою труппу, да узнать, как у них дела. А то мало ли, что у них могло произойти. Тишков еще кого-нибудь заразил, и все — на выступлениях в ближайшие дни можно ставить крест. Да и порепетировать нам не мешало бы.

К счастью, с труппой все было в порядке. А Ульян Игоревич, незаметно для меня ставший кем-то вроде заместителя в труппе, уже искал нам место для репетиций. Григорий Лукьянович уверенно шел на поправку. Не знаю, как он будет себя чувствовать к среде, когда мы должны пойти к Виельгорским, но уж к четвергу уже точно будет на ногах. Если осложнений не схватит, но это вряд ли. В квартире, где расположили музыкантов, топили хорошо, и с едой у них все было в порядке.

Вернулся я вчера от них в свою комнату уже немного успокоенный. Старик Завадский пока нам помещения не нашел, но не отчаивался и пообещал в лепешку расшибиться, но к вечеру вторника найти нам комнату для репетиций. Одну головную боль с меня это сняло, но потом вновь накатили переживания о том, как разрешится ситуация с этими посещениями салонов. Однако найти себе работу для меня не проблема. Засел за тетради, в которых стал рисовать макеты вагонов, а Тихона озадачил найти мне газеты с объявлениями. Там я надеялся найти себе инженера, который бы искал работу. Идти снова на какой-то завод не хотелось. Как показал пример Дубова — инженеры на предприятиях постоянно заняты и без одобрения своего начальства на стороне подработку выполнять не будут. Мне же какой-то уникальный специалист и не нужен, главное — чтобы смог грамотно мои эскизы оформить. К тому же мне еще и стряпчий был нужен, разбирающийся в нюансах оформления патентов. От последнего я уже собирался узнать, как свои эскизы лучше оформить, чтобы обойти их было сложнее. И есть ли вообще уже патенты на вагоны и в каком виде.

Но все это было вчера, а сегодня мое ожидание подошло к концу. Николай Карлович лично не стал меня навещать, прислав вестового с запиской. Это меня даже порадовало — значит, ситуация не столь серьезна, как я себя успел накрутить. Так и оказалось.

— Так значит, мы сразу два салона посетим? — когда я озвучил ответ адмирала девушкам, спросила меня Настя.

— Я — да, а вот про вас Елена Павловна ничего не упоминала. И сами понимаете — заявиться без приглашения к такой особе… — тут я был вынужден развести руками.

Действительно, из-за устроенного Великой княгиней «допроса», замаскированного под беседу, из моей головы совершенно вылетело спросить — могу ли я прийти со своими девушками. А женщина не стала об этом сама поднимать вопрос, хотя про наличие у меня невесты, и что она тоже в городе, информацию выудила.

Настя расстроилась, а вот Аня облегченно выдохнула, хоть и постаралась сделать это незаметно.

Ульян Игоревич пока не прислал мне сообщения о том, что сумел найти нам зал для репетиций, и у меня появилось много свободного времени. Которое я решил использовать с толком, все же навестив Федора Михайловича. Заодно у него можно поинтересоваться — есть ли знакомые инженеры и стряпчие. Все-таки мало ли кто мне по объявлению попадется из тех газет, которые мне Тихон вчера принес целую стопку. Может, проходимец какой. Кстати, насколько это возможно тоже можно у писателя спросить — он в литературной жизни, в том числе газетной, получше меня разбирается. Как принимают объявления и проверяют ли слова соискателей, когда те подают заявки, сможет ответить.

О том, когда я могу подъехать к известному писателю, я узнал еще вчера — не зря ведь Тихона к нему отправлял. И со слов Достоевского, он обычно сидит и работает дома, иногда выбираясь в издательство. Четкого графика у него не было, а потому я решил явиться без предупреждения. Ведь само приглашение в гости у меня имелось.

Жил Федор Михайлович в квартире своего старшего брата — Михаила. Допуск на возвращение в Петербург он получил лишь в этом году, да и то под конец, поэтому еще не успел найти себе собственное жилье. Сам дом был трехэтажным и принадлежал кому-то из дворян или купцов. В этот момент я особо не вникал, Федор Михайлович лишь мельком упомянул, что квартиры — съемные, а не личные. На первом этаже в одной из квартир располагался склад товара табачной продукции, которой торговал Михаил Достоевский. Для его семьи это был основной доход на текущий момент. Да и семья у старшего брата писателя оказалась немаленькой. Аж целых пятеро детей, старшему из которых было около 13 лет, а младшей — примерно семь. Сам Федор Михайлович детей не имел, зато у него был пасынок Павел — сын его жены, на вид чуть старше десяти лет. Короче, жили Достоевские с толпой детей, которые создавали ту еще суету. Правда не в одной квартире, что хоть как-то позволяло писателю найти себе «тихий угол» для работы. Михаил каким-то образом сумел арендовать две квартиры в одном доме еще до приезда брата — на втором и третьем этажах. Видимо продажа табака приносила довольно хороший и стабильный доход.

— Вы все же не прислушались ко мне, — покачал головой Федор Михайлович, когда мы остались наедине.

Комнатка под кабинет у него была небольшая, зато гарантировала, что здесь нам не будут мешать дети и ничего лишнего они не услышат, если разговор куда-то не туда свернет.

— Я все же верю, что раз вам разрешили вернуться в столицу, то не так все и страшно, — бравировать скорой встречей с Великой княгиней перед Достоевским я посчитал несколько неуместным. Это его может наоборот — оттолкнуть от меня.

Чтобы наш разговор не закончился очень уж быстро, я поспешил перевести тему. Рассказал Федору Михайловичу о том, что из книг прочитал недавно и какие мысли это у меня вызвало. Достоевский к фантастике был глух, предпочитая думать не о далеком будущем, а о суровом настоящем. Сказал он это не прямо, но по его лицу и скупым отзывам о нынешних писателях-фантастах вывод был очевиден. Тогда я спросил, чем же он занимается на данный момент. И вот тут он сумел меня удивить:

— Мы с Михаилом хотим свой журнал начать издавать.

— Не революционный, часом? — хмыкнул я.

Шутка получилась неудачной. Федор Михайлович нахмурился и мотнул головой.

— Нет, но поднимать острые темы мы планируем.

— И вас не пугает перспектива вновь попасть на каторгу, если властям не понравится ваша деятельность? Ведь сами упоминали, что жандармы с вас глаз не спускают.

— Глаз не спускают — это громко сказано. И не могу я сидеть сложа руки, видя куда движется моя страна, — вздохнул Достоевский. — Разрыв между крестьянином и дворянином очень велик. Все беды от этого. И этот разрыв надобно сокращать, тогда крепче станем. Но не революцией, та лишь горе принесет. А постепенным сближением этих двух сторон нашего общества.

И дальше Достоевский стал рассказывать мне о «почвенничестве» — придуманным им новом философском течении. В отличие от «славянофильства», приверженцы которого ратовали за все «посконно-русское», отвергая европейские новинки в технике и культуре, в «почвенничестве» Достоевский собирался продвигать идею о вбирании всего полезного у Европы. Но не бездумно, а адаптируя к нашим реалиям, чем он уже отличался от поклонников Запада, считающих, что надо тупо копировать все иностранное. Идея-то благая, но насколько реализуема? Как показал опыт — у Федора Михайловича ничего не получится. Будь иначе, я бы вот о таком течении хоть что-то слышал в своей прошлой жизни. Да и из общения Федор Михайлович показался мне либералом. Не «искаженной» версией этого термина, когда «либерал» стал синонимом слова «европеец», а не «свободный человек», попутно отказывая всем иным людям называться этим словом, если они имеют хоть что-то против Европы и США, или не желают подчиняться их политике. А тем самым «эталонным», изначально заложенным в это слово. Достоевский хотел свободы слова, равных или почти равных прав для людей, чтобы закон был един для всех, а Россия нашла свой путь развития. Но при этом каторга не прошла для него даром. Он прекрасно понимал, что и среди крестьян хватает разных подонков, и не все из них «забитые и обиженные», которым только дай волю — и они-то воспрянут и поднимут Россию с колен, как со слов Достоевского писал в своей газете тот же Чернышевский. Да и прочих сторонников «демократической революции» Федор Михайлович искренне не любил, как и ярых приверженцев абсолютной монархии.

Наш разговор прервал Тихон, сообщивший о переданной записке от моих дам. Ульян Игоревич все же нашел нам место под репетицию, и мне срочно надо было выдвигаться туда, а то время к вечеру, и завтра уже нам выступать.